— Скорей бы уже, а, — Тёмка жалобно протянул и громко выдохнул в трубку.

— Мы тут посреди поля едем, если вдруг сигнал пропадёт, не пугайся, ладно?

— Ладно, — и замолчал ненадолго. — Сам, главное, не пропадай.

— Поесть мне приготовишь чего-нибудь?

— Приготовлю. Ты там, в поезде-то, не голодный? Покушать взял чего?

Я призадумался и мордой прижался к холодному окну, взглядом завис в бесконечном море орешника. Сам того не желая, столбы начал считать, как дурак.

— Вить? — повторил Тёмка. — Еда есть у тебя? Алё?

— Да, да, есть, — я успокоил его, а сам вспомнил про пирожок, томящийся в спортивной сумке, и сглотнул слюну. — Не оголодаю, не боись.

Весь год за меня переживал ушастый, и до сих пор переживает, даже когда уже всё позади, когда уже на пути домой в поезде душном болтаюсь. Пропасть мне не давал всю мою службу. Пацанам в части кому по две тысячи в месяц на карточку кидали, кому три иногда, а Тёмка ничего не жалел, по пять и по десять штук заряжал. Говорил, лишь бы я голодным там не был, лишь бы меня не обижали, лишь бы за сигареты драться ни с кем не приходилось. Смешной такой и глупый. Милый и добрый.

Родной.

Я столько сигарет на эти деньги покупал, что меня весь полк чуть ли не блатным начал считать. Тёмка ведь ещё кого-то нашёл в Саратове, кто с передачками ко мне бегал, чего хочешь мне мог достать, даже колоду карт и дешёвые одноразовые телефоны.

— Витёк, слышь, — Захаров ко мне обратился как-то раз, робко так сел на краешек моей койки, громко зашмыгал и замялся, как баба. — А чё там, колбасу копчёную можешь притараканить, нет?

— Могу, — довольно ответил я, достал из тумбочки ручку с блокнотом и слушал дальше. — Чё ещё надо говори?

— Шоколадки, может, какие? — сказал он и неловко опустил взгляд, так виновато и постыдно, как будто малой у мамаши игрушку клянчил. — Тока баксовые какие-нибудь, с орехами там, с этой… Чтоб тянулось, короче.

— С нугой.

— Мгм. С ней, да.

Никогда в жизни дешёвые вафли не любил, особенно в кадетской школе, когда их на полдник с какао давали. Всегда Стасяну их скармливал. А в армии, как одичавший, на эти вафли накидывался, только так жрал, ещё и с других столов хватал, когда кто-то оставлял после завтрака.

Печенья самые дешёвые, квадратные, с уродливой мультяшной коровой. В руках рассыпаются только так. И даже их лопал беспощадно, будто не печенья ел весовые, а дорогущий мёд с экскурсии в Краснодарском крае. Тёмке как-то случайно проболтался, что на сладости в армии резко пробило, так он только их мне и стал посылать. У всей части чуть жопа не слиплась.

— Катаев, писарем будешь у меня? — Терёхин, наш замполит, однажды спросил меня.

— Так точно, — уверенно ответил я.

Всё лучше, чем бездумно по углам отбиваться целыми днями. Устроил меня к себе, всякую документацию на меня повесил, журналы отчётные, стенгазеты и прочую мишуру.

Терёхин как-то обратился ко мне в ноябре:

— Катаев, ко дню артиллериста стенгазета нужно. Нарисуешь?

— Так точно.

— Соси сочно! — дразнился полковник Золотов за спиной у Терёхина.

Как зверёныш на всех постоянно смотрел, взглядом всех пожирал. Мелкий такой шкет, метр шестьдесят, не больше, ниже Тёмки, крепкий такой, коренастый, а орал так, что на гранате подорваться хотелось.

— Кончелыги! — Золотов неистово вопил на наших пацанов на плацу. — Я вам хуи нарисую в военниках!

А замполит хороший был. Добрый был Терёхин, свой мужик, родной такой и самый обыкновенный. Рядом с нашей частью в военном городке жил вместе с женой. Меня как-то раз на выписку своего первого сына в роддом позвал, пофотографировать попросил. Ты же, говорит, разбираешься, ты же писарь. В программах, говорит, разбираешься, в компьютере шаришь, значит, и с фотоаппаратом разберёшься.

— Разберёшься ведь? — спрашивал меня Терёхин. — С фотоаппаратом-то?