Взявшись за руки, они шли по набережной вдоль Оби. Собравшись с духом, Лилия наконец выдавила из себя страшные для Фролова слова:

– Павлуша, милый мой, родненький мой, я должна тебе сообщить, что завтра я улетаю в Америку. Мы с тобой больше не увидимся.

– Что ты такое говоришь?! Ты шутишь?!

– Если бы, Павлуша, я могла шутить! – Не выдержав напряжения, сильная и мужественная Лилия Гордон заплакала. – Пойми, меня ждёт работа, от которой мне никуда не деться. Она никогда не позволит нам быть вместе. Поверь, я не нужна тебе такая!

Фролов чертыхнулся. Что она несёт? Какая такая работа? Да с её квалификацией найти работу – раз плюнуть.

– Понимаешь, Павлуша, я не та, за которую ты меня принимаешь. Я из другого мира. Я не имею права на личное счастье. Люди моей профессии имеют право лишь на семнадцать мгновений весны.

– Всё! Она сломалась! – с непонятной радостью закричал в мобильник мужчина, который сидел за рулем «Волги», припаркованной метрах в пятидесяти от парочки. Он снял наушники и передал их своему напарнику, сидящему рядом. Оттуда с короткими паузами продолжали доноситься реплики любовников.

– Что она говорит? – спросил голос.

– Рассказывает биографию, – засмеявшись, ответил тот, кто сидел за рулём, и запустил двигатель.

– Ждите команды и продолжайте слушать, – приказал голос. Его обладатель, судя по всему, сам ждал команды.

– Что ты этим хочешь сказать? Ты кто? Штирлиц в юбке, да?!

– Да, мой милый, да! Только не приведи господь тебе сказать кому-нибудь это. Понимаешь, Павлуша, никто не может наказать человека более жестоко, чем он наказывает сам себя. Так и со мной. От судьбы не уйдёшь! А потому завтра в семь утра я отправлюсь в аэропорт. И вот ещё что... Я вижу, что у тебя сейчас финансовые затруднения: возьми мою кредитную карточку на предъявителя. На счету достаточно денег. Пин-код очень легкий – год окончания войны...

– Да пошла ты со своим пин-кодом! – взревел от злости Фролов. – Я похож на жигало?! Да мне лучше под забором сдохнуть от голода, чем...

– Прости, Павлуша, я не хотела тебя обидеть! Я просто забыла, что у нас, у русских, собственная гордость...

Лилия стала на удивление спокойна и холодна. Она уже вернула себя в тот жестокий мир, куда посторонним вход запрещён.

Первым отпустил её ладонь Павел, которую ещё совсем недавно, в унисон Афанасию Фету, называл чудом.

Воспользовавшись моментом, именно этой ладошкой Лилия нежно погладила Павла по волосам и отошла к резной металлической решётке ограждения между тротуаром и крутым берегом.

– Зачем ты приехала сюда? Чтобы поиздеваться надо мной?! Свести с ума? Ты только подумай, как я буду жить после этого?! Я уже был на вершине блаженства, а теперь...

Фролов не смог продолжать. Там, в Москве, в очередной раз всё решили за них обоих.

– Жалко, конечно, но она уже меченая. Её не исправить. Что и следовало ожидать. Выполняйте, – твёрдо отдал приказ голос.

– Выполняйте, – передал по цепочке телефонный посредник между Москвой и сидящим за рулём «Волги».– Есть выполнять! Самый момент, – ответил исполнитель и нажал на газ. В этот момент Павел уходил от Лилии и поэтому уже не видел, как «Волга», вильнув с дороги на тротуар, левым крылом ударила в то место, где стояла его возлюбленная. Секундой раньше машина сбила бы и его.

...Выйдя из гостиницы на Тверскую-Ямскую улицу, Фролов растерянно озирался по сторонам. Он не знал, куда ему податься и зачем он опять прилетел в Москву. Хотя его и выписали из больницы после болезни с заключением «здоров», голова соображала хуже некуда. Ещё из номера он пытался дозвониться сначала Духону, потом Багрянскому, но, увы, их мобильные как заведённые отвечали, что абонент недоступен.

Август! Отдыхают где-то в Нормандии или на Лазурном Берегу, удручённо подумал Павел. А что ему от них нужно? Зыбкая надежда, что, может, хоть известно, что случилось с Лилией? Ведь в Новосибирске гаишники и милиция, словно сговорившись, твердят одно и то же: никакой женщины рядом с ним не было.

Неужели Лилия улетела в Америку? О том, что с ней случилось что-нибудь ужасное, он и думать не хотел. Пусть уж лучше в Америку.

Фролов вдруг не к месту припомнил, как Духон во время их последней встречи после Швейцарии пытался спустить учёного мечтателя с небес на землю. Когда, мол, наконец Павел Васильевич поймёт, что манна с неба не сыпется ни в каком виде. Ни в виде золотого дождя Блейка, ни в виде жарких поцелуев его возлюбленной. Надо надеяться только на себя самого, поскольку всё остальное имеет свою цену. Даже такая абстрактная вещь, как совесть. Только одни её продают за бутылку водки, а другие за право владеть миром. Пусть Павел Васильевич сначала разберётся, продал ли он свою совесть. А если нет, то ожидаемых чудес точно ждать не надо.

Он продолжал отрешённо идти вдоль Тверской и даже не заметил, как оказался на Пушкинской площади. Присев на скамейку возле памятника, он только сейчас вспомнил, что ровно девять лет назад, в августе девяносто восьмого года, он сидел на этом же месте, терзаемый злобой против несправедливости этого мира. И вот снова всё вернулось на круги своя. Девять лет будто девять кругов ада! И он снова у старого разбитого корыта, как старушка из пушкинской сказки. Только у него не корыто, а установка...