В семь часов они отправились хеллоуинить, а она украдкой пошла за ними на безопасном расстоянии. Она скрывалась за изгородями, наблюдая, как они ходят от дома к дому, как Июль то и дело поворачивается к Сентябрь, слушая сестру. Они нарядились близняшками из «Сияния», выбелили лица мукой, завили волосы; между ними не было особого сходства – Июль пошла в нее, а Сентябрь вся в отца, – и все же что-то в их движениях наводило жуть, они напоминали доппельгангеров, синхронно поворачивающих головы. Других детей было немного, и она следила, как Июль и Сентябрь продумывают тактику, заглядывая в чужие корзины, прикидывая, чем и в каком доме можно поживиться. Когда стемнело, она решилась сократить дистанцию, так что теперь до нее доносились обрывки их разговора и перестук конфет в миске от миксера, которую несла Июль. Ей ужасно хотелось войти в лужицы света уличных фонарей и пойти вместе с дочерьми, но она держалась в стороне, следуя за ними хвостом, выжидая, пока они стучали в двери очередного дома и выходили с новой порцией сладостей, вереща от восторга. Когда они стали подниматься по длинной дорожке к одному дому, она прижалась к стене и обернулась назад, глядя на припаркованные вдоль улицы мотоциклы и слыша тарахтение автобуса. Когда же она снова повернулась, дочери уже исчезли. Она быстро пошла вперед, но их нигде не было. Она увидела под фонарем их миску со сладостями, не рассыпанную. Ее охватила паника, и она забегала по округе, спрашивая редких прохожих, собираясь обратиться в полицию, но вместо этого побежала проверить дом. Она ходила по комнатам, выкрикивая их имена. Обернувшись, она увидела Сентябрь в дверном проеме, одну, с вымытым лицом и выжидающим видом.

Июль пропала, подумала она. Не нужно было отворачиваться. Я знала, что так будет.

Где – едва она начала спрашивать, как возникла улыбающаяся Июль, и сказала, что они потеряли все сладости, но ничего страшного. Ничего страшного, сказала она, заключая ее в объятия, их обеих. Потом – она себя ненавидела за эту мысль – ей стало казаться, что все это могла устроить Сентябрь. Этот трудный чудо-ребенок, все делавший ей наперекор с самого рождения – отказывавшийся от пищи, не бравший грудь, ненавидевший все игрушки, что она покупала, умевший запросто вывести ее из себя. Могла ли Сентябрь заметить, что Шила следит за ними, и спланировать все так, чтобы она нашла миску со сладостями, увидела в дверях Сентябрь и подумала, что что-то случилось с Июль?

Сентябрь могла втянуть сестру во что угодно. Всегда так было. Отношения между сестрами иногда напоминали Шиле ее отношения с Питером: как он манипулировал ею с помощью любви, как ловко управлял ею под видом заботы. Это не одно и то же, повторяла она себе, Сентябрь не такая. Хотя иногда она кое-что подмечала.

Бывало, что в каком-то возрасте связь между сестрами как будто ослабевала, и тогда они – каждая по-своему – смягчались: резкость Сентябрь, тревожность Июль. Шила думала, что, возможно, это объяснялось разницей в возрасте, какой бы маленькой она ни была. Когда у Сентябрь выпал первый зубик, а у Июль – нет; когда у Сентябрь начались месячные, а Июль отстала на пару месяцев; когда Сентябрь выучила первые слова до того, как Июль начала говорить. Тогда было лучше. Она ненавидела себя за такие мысли, но ей нравилось, когда дочери не были так неразлучны, когда они давали ей больше свободы. Июль подходила и болтала с ней в кухне после ужина, Сентябрь иногда читала книжки с картинками, над которыми она работала, и делала замечания. Она снова и снова порывалась перевести их в разные школы, навязать им какую-то систему правил, найти терапевта, который бы занимался с ними по отдельности, но она так и не смогла решиться на это. Лишить их дерзкого счастья, даваемого близостью, защиты, которой они окутывали друг друга, словно ватой. У нее не было родственников, и, глядя на дочерей, она жалела об этом.

Первый раз она нарисовала их, когда они были совсем маленькими, и она перед этим делала пару книжек с картинками, но ничего значительного. Она работала пять, иногда шесть дней в неделю, в книжном магазине «Блэкуэлл» на холме, а в свободное время пыталась найти идею для книги, которая позволит ей оставить работу. Она писала в кровати за неимением письменного стола и прятала неудачные рисунки под матрас.

Как-то раз она обратила внимание, что девочки, игравшие внизу, не шумели дольше обычного. Она засунула ноги в тапочки и зашлепала вниз по лестнице. Сестры устроили что-то вроде берлоги из диванных подушек и стульев, набросив на них пальто. Июль была внутри, шепча некое заклинание, а Сентябрь стояла на диване, подняв руки.

У меня факел, закричала она Шиле, увидев ее. А это веревка. О’кей?

О’кей, сказала Шила и, вернувшись в свою комнату, нарисовала их ручкой. Диван стал скалой, а домик из подушек – пещерой, в которой были девочки, и рисунок каким-то образом сделал их более понятными, как будто ей удалось схватить их суть.

К тому времени, как им исполнилось пятнадцать и шестнадцать, они стали близки как никогда. Сентябрь отвечала за сестру на каждый вопрос, они ели из одной тарелки, спали на одной подушке. Шила беспокоилась, что это зайдет слишком далеко, перельется через край, что Сентябрь выпустит на волю своих демонов. Так оно и вышло, разве нет? Это все копилось, и копилось, и копилось, а потом перелилось через край. Зазвонил городской телефон, точно набат, она спустилась по лестнице, и метнулась к нему, и стояла с трубкой в замешательстве, а потом резко втянула воздух.

2

Впервые они приехали в этот дом, когда Сентябрь только исполнилось одиннадцать, а Июль было десять. За год до того Сентябрь настояла – несмотря на протесты Шилы – на том, чтобы объединить их дни рождения, и теперь 5 сентября стало их общим днем рождения: два торта, двойные подарки, у обеих ленты в косах.

За весь год она не написала ни строчки, с трудом вылезала из постели. Она обратилась к врачу, и тот прописал ей лекарства, от которых она чувствовала себя так, будто была по пояс в болоте. Лекарства спасали ее от желания что-нибудь сделать с собой, заодно отнимая желание делать что-либо вообще. Она перестала принимать таблетки, отменила сеансы терапии, на которые успела записаться, позвонила Урсе спросить насчет дома и сложила вещи в машину. Первую половину пути Сентябрь пихала ногами спинку ее сиденья, требуя переключать радиостанции. Шила полагала, что жизнь в этом доме принесет ей облегчение: проблемы останутся позади, белые стены подарят покой, спальня обнимет и простит. Она не могла доверять собственной плоти, но дом будет их коконом, даст им всем такую защиту, какую она уже дать не могла.

Первые дни было хорошо, и она была рада, что приехала. Погода стояла чудесная, и они почти все время проводили на воздухе, на пляже или в море, лежали на полотенцах, жевали сэндвичи. Море было холодным, а солнце жарким, и она чувствовала, как кожа обгорает и как Сентябрь больно тянет ее за волосы; она чувствовала, что печаль была запечатана намертво, и смеялась, когда Июль споткнулась и чуть не упала лицом в заводь. Июль засыпала, свернувшись у нее на коленях. Сентябрь рассказывала ей о птицах, которых она видела на море.

И вдруг на тебе – ненастный день, ее разбудил дождь, в доме как в ловушке. Ее лицо в зеркале ванной, словно двойник, надевший ее кожу. Голоса девочек резали ей слух, они будто бы все говорили назло. Стены казались тесными, они давили на нее.

Ужасная пятница – она специально заглянула в календарь, – когда все шло наперекосяк. Она разбила кружку в кухне, и все пустоты и полости внутри нее затопило отчаяние. Она помнила, что значит испытывать облегчение и раздражение, что значит быть задолбанной, и взвинченной, и уставшей после долгого хорошего дня, но в данный момент все, что она чувствовала, это страх. С-Т-Р-А-Х. Она закрывала глаза и видела это слово по буквам. Где-то в доме раздался хрустящий звук и короткий, резкий вскрик, тут же умолкший. Она сразу подумала о разбитой кружке и побежала в кухню. Кровь на лице и руках Июль, словно сигнал тревоги, кричащий на убийственно сером. На ее вопросы Сентябрь кривила рот и закатывала глаза, Июль была напугана, висела тяжелая тишина. Что случилось? Как же так? О чем они думали? Порез был не глубоким, но кровь смотрелась жутко. Она перевязала Июль и отвела дочерей в их комнату, принесла им воду и сидела, глядя на них, пока ее не достал волчий взгляд Сентябрь, и тогда она вернулась к себе в постель и лежала с открытой дверью, слушая, как они двигаются и смеются, словно ничего не случилось. Ну и денек. Живи и радуйся. Это было выше ее сил. Они могли долго играть, не вспоминая о ней и не задумываясь о том, есть ли кто дома. Она надела туфли и пальто у двери, сняла ключи от машины с крючка, вбитого в стену.