Что-нибудь чувствуешь? Говорю я.

Нет, говорит Сентябрь и пожимает плечами.

Меня чуть пошатывает, но я не стану признавать этого первой.

Мы шествуем наверх и раскладываем платья. Сентябрь вихляет бедрами, вскинув руки. Я чувствую в груди приступы тревоги и задерживаю дыхание, чтобы они прошли. Сентябрь обхватывает меня за шею.

Не волнуйся, Июль-пчелка, все будет в порядке. Ты даже сможешь оттянуться. Давай поставим музыку.

Но Интернет все еще барахлит, и музыка звучит рывками, подвисая и обрываясь. Мы выключаем ее.

Надень это, говорит Сентябрь, держа платье с высоким кружевным воротником и следами спагетти-болоньезе на кайме.

Не хочу.

Надень, тебе станет лучше.

Я слегка сержусь на нее, но делаю, как она говорит. Сама она в одном белье делает стойки на голове сбоку от кровати. Я прислоняюсь щекой к стене и жду, чтобы дом заговорил, высказал свое мнение насчет тусы и рыжего мальчишки, но, если дом и говорит, я его не слышу.

Мы ищем в кухне, что бы поесть, но там только недоеденный чили и чайные пакетики.

Ну и ладно, говорит Сентябрь, еда градус крадет. Если не будем заморачиваться, быстрей опьянеем.

Вместо еды мы глушим воду, пьем, пока желудки не упираются в ребра, и булькаем друг на друга, выдумывая новые слова.

7

К тому времени, как мы выходим на тропинку к пляжу, уже темно. Ночь не такая, как в Оксфорде, где небо мутное от выхлопных газов, а вдоль дорог тянутся фонари. Так темно, что я едва различаю, как Сентябрь движется на пару шагов впереди меня. Я только понимаю, что она там, по ее руке, ее пальцы все время пожимают мои. Я жду, пока из песков покажется будка для наблюдения за птицами, но мы пришли с другой стороны, и ее не видно. Облегчение от того, что не видно будки, быстро смазывается внезапным волнением. Надо вернуться домой. Ну, конечно, надо. Под нами пляж, костер, снизу доносятся голоса, шумит море, одновременно такое громкое и такое далекое, словно нам до него никогда не дойти. Вокруг костра люди перескакивают туда-сюда. Не надо нам. Но Сентябрь только крепче сжимает мою руку и тащит меня, пока мы не сбегаем вниз по дорожке.

Мы не сразу идем к костру, а обходим кругом, держась подальше, в темноте.

Сентябрь держит наши туфли над головой, и холодное море лижет наши голые лодыжки. Я чувствую, как подол моего платья полощется по воде, и перебрасываю его через руку. Пахнет пивом и горелым мясом. Сентябрь поворачивается к костру и ребятам, сидящим вокруг, и я вижу, как у нее сияют глаза, словно у пойманного животного. Мы медленно подходим. Их там шестеро, сидящих неровным кругом, нашего возраста, они пьют пиво из банок и болтают. У некоторых мокрые волосы, словно они плавали в море. Один из них замечает нас и поднимает руки, машет.

Привет, говорит он. Остальные поворачиваются в нашу сторону.

Сентябрь подталкивает меня, и мы выходим на свет. Там коптится шмат мяса, почерневший снизу, а в золе валяется пара пустых банок. В костре горят коряги и шипит соль. Одна из девушек бросает нам пиво, и банка ударяет меня по ноге и падает в песок, а Сентябрь поднимает ее и подносит к моему рту, так что мне не остается ничего, кроме как пить. Кто-то вскрикивает у костра, кто-то еще смеется. Пиво теплое.

Вы пришли, говорит парень, которого мы видели днем. У него, наверное, какой-то дефект речи. Просто он так говорит. У него такой сильный акцент, что я с трудом разбираю слова.

Мы же сказали, говорит Сентябрь и садится поближе к костру. Я присаживаюсь рядом с ней. Ребята называют имена, но я через секунду все их забываю, кроме этого парня, Джона. Там двое парней, остальные девушки. Я называю свое имя и слышу, как Сентябрь, словно эхо, называет свое. Одна из девушек – у нее в носу серебряный гвоздик – спрашивает, почему мы сюда переехали.

Почему бы нет? Говорит Сентябрь, и ненадолго повисает тишина, а потом они начинают говорить о своем. Они говорят об общих знакомых, о том, что случилось в школе. Кто-то дает мне еще пиво, хотя я не помню, чтобы допила первое. Другой парень пытается шутить, но никто почти не смеется, а Джон говорит со мной так тихо, что я еле слышу его. Я думаю: Сентябрь Сентябрь Сентябрь, и обнаруживаю, что она по-прежнему сидит рядом, она не пьет, только смотрит в огонь. Джон с другой стороны от меня. Я чувствую, как он придвигается ближе и его рука касается меня. Я думаю: что я буду делать? Я чувствую, как от него ко мне переходит медленный ток. Я думаю в тот момент, что он, наверное, может почувствовать мои мысли, как я иногда чувствую мысли Сентябрь, через кожу, словно электричество.

Я беру все, что мне дают: горелый кусочек мяса, возможно, куриного, бутылку сидра, которую я отпиваю и ставлю рядом, для Сентябрь, и она допивает. Нам задают новые вопросы. Где мы жили раньше? В какую школу мы ходим? И Сентябрь отвечает: раньше мы жили в Оксфорде. Мы не ходим в школу.

Не ходите в школу? Спрашивает другой парень. А почему?

Потому что не хотим, говорит она и ухмыляется. Потому что мы не делаем ничего, что не хотим.

На это никто не находит, что сказать, только одна девушка поднимает свою банку пива в нашу сторону.

Джон начинает говорить, и я поворачиваюсь, чтобы лучше слышать. Он говорит так быстро, что я не очень понимаю, рассказывает какую-то историю, смысл которой ускользает от меня. Я чувствую у себя в голове и в руках пиво, и сидр, и портвейн, и поднимаю руки к лицу, чтобы увидеть, не дрожат ли они. Сентябрь притихла рядом со мной. Джон приближает свое лицо к моему, и на миг я чувствую его рот на моей щеке; я едва в силах вынести это. Я отстраняюсь и смотрю на него. Повтори это, думаю я. Повтори. Но ничего не говорю.