— Твоя остановка.

— Так быстро? — произнесла она куда-то в глубь салона. — Я бы и дальше так ехала… До утра…

— Светает уже.

— Да, — она медленно встала; улыбнулась мечтательно самой себе. Мы шли до ее дома минут пять, и она все это время улыбалась так же отстраненно, вглубь себя; я рассказывал о чем-то, но она молчала.

— А этот… Игорь твой… — спросила она, когда мы подходили к дому, — вы с ним получается… друзья?

— Друзья? А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно.

Игорь был в ту ночь на вечеринке, увидел меня, подошел — мне ничего не оставалось делать, как представить его Кате.

«Друзья?» — повторил я про себя; задумался на несколько секунд. Почему-то сразу вспомнилось, как в детстве мы мутузили друг друга. Без конца соревновались в чем-то — Игорь был, старше, крупнее, всегда побеждал… Даже учился он… не то чтобы лучше, но как-то… успешнее что ли: умел преподнести себя своим родным, подать. Мне ставили его в пример, когда я в чем-то не дотягивал до планки.

— Что ты, — сказал я Кате, — какая тут дружба — у нас и интересов общих нет.

— Интересов?

— Ну, он такой… как тебе сказать… приземленный…

— Прагматичный?

— И это тоже.

— Ты не любишь таких.

— Ну, а что их любить… У него и тем-то нет никаких кроме футбола.

Катя коротко — я не понял тогда этот жест — покачала на мои слова головой. Недовольно, словно обидевшись на что-то, поджала губы.

— Ты чего?

— Устала просто. Сейчас отосплюсь как следует, и все пройдет.

Я проводил ее до дома, и она, уже стоя в дверях, долго махала рукой — весело так, энергично, немного по-детски. Я отошел уже, обернулся — она продолжала махать, помято-сонная, со спутавшейся челкой на глазах; во всей ее фигуре тогда сквозило что-то очень близкое, родное…

С тех пор прошло уже почти шесть лет. С Катей мы неплохо ладим; я как-то постепенно, сам незаметно для себя, ее разлюбил. Я изменился во многом — да и она изменилась. Что-то, что мне так нравилось в ней, за это время ушло.

— Ты обигорилась, — сказал я ей как-то.

Она засмеялась.

— А что плохого? Я просто взвешиваю все «за» и «против». Составляю план.

— Ну да. Я это и имел в виду.

— Твоя проблема как раз в том, что у тебя нет плана.

— Какого плана?

— Пла-на, — повторила она по слогам.

Я часто чувствую это ее отношение ко мне — от человека, устроившего свою жизнь, вниз, к не устроившему, — по диагонали. Именно таким я перед ней и выгляжу: в мои двадцать пять лет у меня нет постоянной работы. Девушки, кстати, тоже нет. Институт бросил на четвертом курсе, чтобы больше писать, — да так и не опубликовал ничего за это время. Катя — дальше. Говорит что-то со своего конца, но звук, перемещаясь вниз, искажается — когда он доходит до меня, я с трудом разбираю слова. «Все хорошо», — повторяет она. Жизнь перед ней разложена квадратами. Разграфлена. Прострочена — как лоскутное одеяло. Ей только и остается, улыбаясь, перемещаться из одного квадрата в другой.

— Ты счастлива? — спрашиваю я ее иногда. Продираюсь по лоскуткам — с одной клеточки на другую. Застреваю. Она скрещивает руки на груди; ноги сводит крепко, одной струной. Смеется — тихонько так, словно стесняясь. «Странные у тебя вопросы». — «Ну, а все-таки?» — «Ты странный, Андрей».

Я понимаю, что мне будет не хватать их, если они не вернутся. Даже Игоря — за эти годы я успел привыкнуть к нему. Привыкнуть к постоянному присутствию кого-то. Если они уезжали в отпуск, по квартире, беспокойно подвывая, продолжал носиться их нелепый шпиц. Через день появлялись друзья их друзей, искавшие вписку в Москве, или родственники, которых я до этого не знал — возникали, как видения из воздуха.

Теперь я впервые оставался надолго один — и вода за окном поднялась в первый же день так, словно предчувствовала это. Я все думал, что нужно подождать немного, и она спадет: подходил постоянно к окну, смотрел на нее — но прошло уже несколько часов, и ничего не менялось. В конце концов я вышел из квартиры и начал спускаться; соседка, с которой я столкнулся, выглядела так, как будто ничего не произошло. Да я и сам уже начал сомневаться в том, что видел: померещилось просто — какой-то нелепый, непонятно откуда взявшийся мираж…

Я спустился на первый этаж. Дверь открыл не сразу: ее заело, и мне пришлось повозиться с ней несколько минут. Наконец, она скрипнула, повернувшись на петлях, и вывалилась наружу. С улицы на меня пахнуло водорослями и влагой и еще чем-то резким, похожим на йод. Вода начиналась прямо сразу, от двери; внизу лежал мелкий белый песок, и от этого она казалась особенно прозрачной. Когда я смотрел на нее из окна, она выглядела иначе — выше, темнее, поднималась чуть ли не до второго этажа. Я разулся и сделал несколько шагов по периметру двора, прощупывая дно, — вода едва доходила мне до коленей. Когда ветер успокаивался, в ней замирали, поблескивая закупоренными окнами, дома — все было глухо и замкнуто в них, как будто, сговорившись, их оставили жильцы. Исчезли вместе со всем тем, что заполняло двор. Я обогнул дом и вышел туда, где раньше было шоссе — но вместо него увидел одну лишь воду перед собой: она тянулась во все стороны, сколько хватало глаз, и обрывалась только на горизонте. Вода и небо; на дне все тот же белый, с голубыми прожилками, песок. Я продолжал идти вперед, сам толком не зная зачем; что-то гнало меня — неопределенность всего этого, страх, — и я не мог оставаться на месте.