— Да. И правда всегда.

Стоит на секунду закрыть глаза, и картинка всплывает в памяти — сначала фрагментарно, по частям, потом постепенно начинает склеиваться. Собираться. Зал, где вручали призы. Толпящиеся за сценой подростки — кто-то из них плачет, и от этого неестественно вытягивается вниз лицо. Несколько девочек пытаются за перерыв поправить прически — зеркало всего одно, и то небольшое, сантиметров пятьдесят в длину. Они толкаются, отпихивая друг друга.

На них цыкает кто-то из служителей — «пора уже», — и нас начинают по очереди вызывать на сцену. Музыка. Живопись. Проза. Наша номинация — поэзия — ближе к концу. Мы стоим за кулисами, втроем — я и две девочки моего возраста в длинных, наглухо закупоренных платьях. Одна с завитыми волосами, симпатичная, — плачет, вытирает глаза. Я подаю ей платок. Она берет его, коснувшись моей руки (пальцы горячие и очень мягкие, с розовыми подушечками), вытирает растекшуюся тушь. Заправляет волосы за уши. У нее — третье место. На сцене ей пожимает руку мужчина в куцем пиджачке — заместитель чего-то там по культуре. За ней вторая девочка — губы поджаты, глаза запрятаны в толстые, с двойными линзами, очки.

— Спасибо, — говорит она в микрофон (лицо подносит слишком близко, и он надламывает ее слова коротким треском). — Это большая честь для меня.

— Первое место, — взвизгивает мужчина в пиджачке.

Я выхожу (короткий взгляд в зал — мама протиснулась в первый ряд; машет мне рукой, улыбается). Мне вручают двухтомный сборник чьих-то стихов и покрытую золотой краской статуэтку «Орфей». Потом что-то долго и напряженно говорят. Я киваю; верчу Орфея в руках. Ноги у него вылезают из-под короткой туники, жилистые, слишком накачанные для музыканта. Волосы в мелких кудряшках. На лице — самодовольная улыбка. Мне продолжают что-то говорить, но я слишком растерян, и слова проскальзывают мимо меня; в самом конце, вполне возможно, невпопад, я еле слышно произношу «спасибо». Роняю его куда-то мимо микрофона — так, что оно наверняка не попадает в зал. Все улыбаются. Смотрят на меня. Наверное, ждут, что я скажу еще что-нибудь — пока я спешно пытаюсь придумать что, они сдаются и начинают аплодировать.

На банкет мы не остаемся. Выходим из зала вместе — я и мама. Она такая худая и маленькая, что со стороны, наверное, кажется подростком. Я беру ее под руку и мы, уходя все дальше от здания, постепенно встраиваемся в синюю мглу вокруг. Сливаемся с ней. Издалека, от двери, мы выглядим блеклыми, как два пятна синей краски. Небо раскрывается над нами — сбрасывает горстями залежалый, жесткий от холода снег.

— Стол накрыли, — говорит мама тихо, как будто бы самой себе. — Уже ждут нас, наверное.

— А кто будет?

— Обе бабушки. Тетя и дядя. Может быть, еще две бабушкины подруги…

— А они там зачем?

— Ну, так…

Потом она произносит что-то — что именно, из-за ветра трудно разобрать. А может быть, просто вздыхает. Мол, не хочу идти туда. Не хочу я видеть все это. Эту квартиру, где мы живем всей гурьбой — бабушка, сестра бабушки, я и мама. Эти толстые ковры на стенах, беззвучные, словно оглохшие, и шаркающие шаги по коридорам, тонущие, растворяющиеся, и шиканье после девяти вечера. А сейчас, когда вся семья в сборе (хотят поздравить меня с победой в конкурсе), перезвон граненых бокальчиков: зачем их делали такими — маленькими, как новорожденные зверьки, с торчащими во все стороны пупырышками? И длинные тосты на полчаса над «Мимозой», над селедкой под шубой, под бормотание телевизора. «Зачем вы включаете телевизор? — говорит им мама. — Он только мешает». «Мешает», — соглашаюсь я.

— Может, пива выпьем? — я робко поглядываю на нее, потом — в сторону, на ларек. Сквозь стекла пробивается сухой желтый свет — такой тусклый, что товаров внутри не разобрать, видны одни только очертания.

— Маловат ты еще, — мама смотрит на меня немного снизу вверх, оценивающе. Взвешивает все «за» и «против».

— У меня же праздник сегодня…

Она смеется. Тогда я еще не понимаю почему.

— А что? Давай. Только упаси тебя бог рассказать бабушке.

Я хмыкаю. Она покупает в ларьке две банки пива, и мы встаем, подойдя к ближайшему зданию, — так, чтобы одна стена защищала от ветра.

— Много не пей, — говорит она, спохватываясь. — Только половину.

Я киваю. Я ужасно горд — даже не тем, что я пью, да еще вот так, стоя на улице в мороз, почти как взрослый, — а тем, скорее, что разделяю с ней тайну, доступную только нам двоим. Мы становимся соучастниками в преступлении. Мне хочется сказать ей что-то доброе и значительное, но ничего не приходит на ум, поэтому я говорю только:

— Холодно.

— Холодно, — повторяет она за мной, как эхо. Она задумалась о чем-то своем.

Мы молчим. Снег идет все чаще и гуще, стеной, и фонари за ним кажутся далекими и блеклыми.

— Пойдем, может? Я замерзла, — мама берет меня за руку, чуть выше локтя — я спешно отхлебываю еще пива; оно такое холодное, что у меня немеет язык.

— Вкусно?

— Нет, — честно отвечаю я.

Она опять смеется, и я подхватываю.

Пройдет два года, и она уедет в Торонто, к Роберту, выйдет замуж — а я в итоге останусь в России, хотя она и предложит мне поехать с ней. Всю ночь перед полетом мы будем укладывать оставшиеся вещи, и баба Таня, протирая глаза (плакала в кухне), будет заходить время от времени в комнату и заносить нам чай. Мне хочется запомнить этот момент (выражение маминого лица, то, что она говорила тогда, то, как смотрела на нас), но помнить я буду не это, а какой-то случайный набор мелочей. Таксиста, который вез нас в аэропорт. Или то, как дождь подтекал по окнам машины (они были немытые, серые, и капли оставляли на них продолговатые следы). А в аэропорту, перед тем как сдавать чемоданы на рейс, я споткнусь и переверну мамин пакет с вещами. Пока я собираю их, мама стоит отвернувшись. Я вижу, что она все больше нервничает. Теребит ногти, и в двух местах с них полосками слезает лак. Стрижка у нее теперь новая, очень короткая, под мальчика — с ней она выглядит моложе. Отстраненнее. В ней появляется что-то чужое, что-то, чего раньше не было. Может, эта ее привязанность к мужчине (любовь к мужчине?), которая делает ее беспомощно-рассеянной. Даже хрупкой, пожалуй. Она никогда раньше не была такой.

— Мам, — спрашиваю я сейчас, в свои двадцать пять, — а ты встречалась с кем-то посередине между папой и Робертом?

(Папа был очень давно. Так давно, что я его практически не помню. Только запах сигарет. И кашель. И еще немного — бороду. Я любил цепляться за нее руками и тянуть на себя).

— Встречалась, — отвечает она. — А почему ты спрашиваешь? Я имею в виду, почему сейчас?

— Так. Просто к слову пришлось. Наверное, я всегда хотел спросить, но не решался…

— Но я не была тогда счастлива, — произносит она скороговоркой. Практически перебивает меня. — Не получалось ничего серьезного. До тех пор, пока я не встретила Роберта.