— Почему странно?

— Столько лет уже прошло — она все злится. Не успокоится никак.

Мама пожала плечами.

— Не хочет, наверное, его от себя отпускать.

Я не совсем понял тогда, что она хотела этим сказать, — но переспрашивать ее не стал. Был слишком взволнован, наверное. Торопился спросить у нее.

— Она мне сегодня сказала, что дедушка был предателем.

— Предателем? — переспросила мама. — Когда рассердится как следует, она тебе еще и не такое может сказать. Не слушай ее. Забудь.

Хорошо бы было. Просто забыть об этом — словно не было на самом деле ничего. Она не говорила — я не слышал.

— Она же не просто так это сказала. Должна быть причина…

— Да не причина это! Для такого слова — не причина! — Раньше мама не кричала почти никогда, и мне странно было видеть ее такой сердитой. — Это она к тому, что он изменял ей. Ушел к другой. Не надо слушать ее: ты же знаешь, что она хочет настроить тебя против деда.

Я сказал, что знаю. Что пропускаю все мимо ушей. Но видеться мы с ним — по моей инициативе — стали реже.

«Странно все это, — думал я, глядя на него сейчас, в гробу. Подбородок у него торчал вверх — задиристо, как у боевого петуха; со мной он и был таким: взбалмошным, суетным, со смеющимися, подрагивающими немного глазами. — Странно, что он был женат на бабушке. Совсем другой — или, может быть, я думаю, что он совсем другой? Может, в них гораздо больше общего, чем мне кажется?»

Бабушка на похороны не пошла. Но, когда я вернулся домой, она сидела, отвернувшись к окну, и плакала.

— Уже пришел? — Кажется, я застал ее врасплох; она быстро, тыльной стороной ладони, вытерла слезы. — Что-то в глаз попало.

Она засуетилась; достала зеркальце и отвернулась от меня. Мне стало неловко, словно я застал ее за чем-то постыдным.

— Мама позже будет? — спросила она.

— Да. Решила посидеть подольше на поминках.

— Пусть сидит. Какой-никакой, а он ей все-таки отец… Был отцом.

— Ты как?

Она посмотрела на меня: под глазами у нее залегли круги, и лицо, как всегда, было отекшее, в плотной сетке морщин.

— Да мне-то что. Я его лет двадцать не видела. И видеть не хочу, — и сразу же, без паузы: — Про квартиру она тебе сказала?

— Про какую квартиру?

— Значит, не сказала. Он оставил ее вам — свою квартиру. Игорю и тебе. Завещание составил год назад. Вам тогда решили не говорить. Я думала, она сегодня хотя бы тебе скажет…

— Нет. Она не говорила ничего, — я придвинул стул и сел напротив нее. Голову подпер рукой — так, что она частично закрывала мне лицо: я не хотел, чтобы бабушка могла на нем что-то прочесть. Выудила бы из меня мои мысли, покачала бы головой: это грех. Твоя радость в такой день — это грех. Да я и сам это знал, без нее, и был парализован этим — пытался не думать.

— Что молчишь? — спросила бабушка. — Задумался о чем-то?

— Нет, — ответил я машинально. — Нет. Просто странно как-то… Никогда не думал, что он свою квартиру оставит нам.

— Я тоже не думала. А зря. Уж больно он упертый был. Все делал по-своему — лишь бы было не так, как у людей. Хорошо хоть сожительница его умерла. А то с него бы сталось — мог бы и ей оставить.

— Жена, — поправил я.

— Что?

— Не сожительница, а жена. Ольга Петровна.

— Ну, пусть жена… — бабушка отмахнулась от меня. — Неважно уже. Про квартиру я для тебя все узнала.

— Спасибо. Давай только не сейчас… В другой раз поговорим.

— Двухкомнатная, — бабушка как будто не слышала меня — вернее, делала вид, что не слышит. — В хорошем состоянии, от метро не так далеко. Тысяч за сорок пять можно будет сдавать. Деньги поделите с Игорем…

— Подожди, — перебил я ее. — Зачем сдавать?

— А что еще остается?

— Ну… жить там можно… Тем более, две комнаты — одна у Игоря будет, одна — у меня.

— Прекрасно! Жить! Как ты себе это представляешь? Ты да Игорь, без взрослых…

— Мы вполне себе взрослые. Мне девятнадцать, Игорю скоро будет двадцать один…

— Тоже мне взрослые! Не приготовить, не убрать за собой. Мальчишки — что с вас взять, — она посмотрела на меня. Я подумал тогда, что свой класс она должна рассматривать таким же точно взглядом. Прищурившись вот так, как сейчас, не спеша. Останавливаясь на каждом, выжидая — пока он уменьшится, сожмется в комок (по размеру должно быть что-то между яблоком и мячиком для пинг-понга). Теперь она легко ухватит его пальцами, положит в ладонь — он совершенно беспомощен перед ней, ничем не прикрыт. Она может делать с ним что хочет.