* * *

Снаружи темно. Я хожу по комнатам и везде включаю свет. У меня болит голова, всерьез, боль расходится от висков вокруг головы, словно обруч. Я ложусь на диван и закрываю глаза, надеясь, что боль пройдет, но она только усиливается. Я думаю подняться наверх, найти маму и рассказать ей, что со мной случилось, как я думала, что Сентябрь жива, но теперь поняла, что она мертва, но что-то давит мне на плечи и грудь, не давая пошевелиться. Кожа чешется, и я почти уверена, что чувствую, как пятно растет, прожорливо расползаясь, захватывая чистую кожу.

Может, лучше, что она умерла? Я вдавливаю ногти в кожу рядом с глазами. Я дергаю себя за волосы, и под веками взрываются белые морские звезды. Я кусаю губы, пока они не лопаются. Расцарапываю бедра. Может, лучше, что она умерла?

Дом «Гнездо» давно пустил корни в землю. Когда ей было десять лет, Сентябрь сказала маме, что у нас будет один день рождения на двоих. Иногда я чувствую, как слова у меня в уме скисают, ненадежные, как молочные зубы, готовые уступить место ее словам. Сентябрь проколола отверткой шины на моем велике, и мы вдвоем катались на ее велике по университетским паркам и по встречной полосе мимо Питта Риверса[4], крича, как гиены, на прохожих на тротуаре. Если слова – это молочные зубы, тогда Сентябрь – шкатулка, в которой они хранятся. Она говорит: слушай меня, Июль. Она говорит: не волнуйся, Июль.

* * *

Я сознаю, что мои руки шевелятся, но я их не чувствую. Пытаюсь разжать и сжать пальцы, но они не слушаются. Я не чувствую рук ниже локтей. Язык во рту кажется куском хлеба, пальцы на ногах немеют. Обруч головной боли все сжимается и сжимается, невыносимо, а затем внезапно отпускает.

Я думаю обо всем, что могу делать теперь, когда ее больше нет. Есть что хочу, спать, говорить с мамой, гулять, смотреть что хочу, дружить с кем-то из ребят на пляже, дружить с кем только захочу. Это свобода.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Да.

Сентябрь говорит, задержи дыхание. Задержи навсегда. Задержи на шестнадцать лет. Сентябрь говорит, лезь в печку, чтобы я из тебя получала огонь. Сентябрь говорит, вот нож, прорежь себе дырку в животе, чтобы я жила внутри тебя.

Идти в любой университет, куда захочу. Жить в любом городе, где захочу. Смотреть по телевизору что захочу. Есть шоколад и яблоки, и сладкий перец, и фруктовые батончики, и пончики.

3

Нам одиннадцать лет, и мы собираемся смотреть затмение. Мы уже видели затмения на «Ютьюбе» и читали о них в «Википедии». Затмение – это затенение света одного небесного тела в результате движения другого. Мы в свободной комнате в оксфордском доме, и там жарко и затхло, балки затянуты паутиной. Мама работает у себя в студии и не знает, что мы здесь. Никто не знает, что мы здесь. Сентябрь держит канцелярский нож как оружие, она уже прорезала половину дыры в коробке от овсяной крупы, которую мы взяли из кухни.

Дорежешь до конца?

Я качаю головой. Она протягивает мне канцелярский нож с лезвием, выступающим из рифленой пластиковой ручки.

Ну же. А то она не будет нашей общей.

Я беру у нее нож. Я знаю по опыту, что она не отступится. В палисаднике перед одним из соседних домов спиливают большой дуб, слышно гудение пилы, по воздуху разлетается древесная пыль. Я кладу коробку на доску, которую мы нашли в маминой студии, и вдавливаю нож в картон. Я плохо контролирую нажим, или моя рука дрожит, и лезвие проходит через картон и резко выскакивает, плавно и почти безболезненно входя мне в большой палец. Я смотрю на прорезь в коже и вижу, как начинает течь кровь. Я чувствую, как меня охватывает слабость, подгибаются колени.

Не волнуйся, говорит Сентябрь. Она берет у меня канцелярский нож и уверенно всаживает лезвие в мякоть своего большого пальца, вокруг натекает кровь. Видишь, говорит она, ничего страшного. Она смеется надо мной, а затем замолкает.

И тогда я понимаю, что сейчас что-то будет. Кровь из пальца течет по ее рукам и смотровой коробке, пачкая темным картон. Она проводит пальцем по каждой щеке, оставляя боевые метки, и велит мне сделать то же самое, но я не могу пошевелиться. Она хватает канцелярский нож и поднимает его, уперев кончик лезвия себе в горло. Я вижу, как натянулась кожа.

Если бы я умерла, ты бы тоже? Говорит она.

Она уже не первый раз спрашивает такое. Если бы меня похитили, ты бы предложила себя взамен? Если бы пришел мой двойник, ты бы поняла, что это не я? Если бы я лишилась конечности, ты бы отрезала свою? И на все вопросы был, разумеется, только один ответ.

Да, говорю я. И знаю, что не вру.

Я ожидаю, что она положит нож, но она не двигается, и глаза у нее очень светлые, почти как у кошек, когда они смотрят с края сада.