Я тоже кладу руку ему на колено, и он, похоже, видит в этом сигнал к действию, его рот накрывает мой, и я чую его дыхание – сигарету, которую он, наверное, выкурил по дороге сюда, бекон, который он ел на завтрак, – и думаю, было ли так же у Сентябрь. Мы все целуемся и целуемся, словно он не может или не хочет зайти дальше, или просто перенервничал. Я вспоминаю то ощущение, когда лишилась девственности через вторые руки, и тянусь к нему. Это как продвигаться по карте. Он направляет меня, издавая разные звуки, неприятные и дурацкие, но полезные. Он движется все быстрее, словно гонится за чем-то, и мне становится не по себе. Я думаю, лучше бы помедленней, и вспоминаю, что на пляже было так же – скачка к финишу. В тот раз я ощутила что-то грандиозное, хотя это вообще случилось не со мной. На этот раз мне было как-то никак.

Хорошо, прямо как в тот раз, говорит он, кончив. Он обхватил меня за плечо, и мне неудобно. Я чувствую, как он сдувается. Прямо как в прошлый раз. Он как будто удивлен и доволен, и мне странно, что он сравнивает нас. Сравнивать сестер – хотя у меня нет достаточных знаний об этом, чтобы судить, – кажется мне неправильным. В прошлый раз ты была так же хороша, говорит он, и я понимаю, что он путает нас. Мы не так уж похожи, но он спутал нас.

Я лежу не шевелясь, беспокоясь, что он обнаружит свою ошибку и разозлится, словно я каким-то образом ввела его в заблуждение. Он допивает остатки пива и снова начинает говорить о своей семье и об их ферме, к которой он не хочет иметь никакого отношения, когда вырастет.

Я чувствую какое-то присутствие в доме. Какое-то напряжение; словно перекрыли кислород. Джон, похоже, ничего не замечает, продолжает болтать, то и дело трогая меня, как бы поглаживая. Окна в доме чуть содрогаются, и я чувствую, как стены втягиваются. Пахнет жженой резиной и долгим дождем, застоявшимся в лужах. Волосы Джона потрескивают от статики, и мои тоже.

Что-то меняется в его взгляде, когда мы встречаемся глазами, пытаясь найти общий язык, и я понимаю, что он боится. Он кряхтит и отодвигается на другой конец дивана, механически положив одну ногу на колено другой. Не зная, чем заняться, я сажусь на пол у камина. Он начинает говорить как раньше, рассеянно тараторя о своей семье – какие у них машины и собаки. Над нами громыхает Сентябрь. Я даже отсюда чувствую ее злобу, она жаром разливается у меня по спине. Голос Джона продолжает бубнить, его руки расходятся и сходятся над коленями. Его слова ничего для меня не значат. Я думаю о том дне в школе. Кажется, все шло к тому, чтобы я стала думать о нем. Наверху тихо, я смотрю на лестницу и вижу Сентябрь, сидящую на корточках на верхней ступеньке и глядящую на нас через перила.

Моя сестра пришла, говорю я Джону.

Он колеблется, смотрит на меня, а затем обводит взглядом комнату. О’кей, говорит он. Я могу с ней познакомиться. Если хочешь. Он кажется покорным, каким-то поникшим. Вся бравада, с которой он пришел, испарилась. Я бы хотел познакомиться с ней, говорит он.

Ты уже знаком с ней. Я чувствую раздражение, злюсь на его скрытую тупость, на эту нелепую шараду. Ты уже знаком с ней, говорю я, и его плечи подтягиваются к подбородку. На пляже познакомился. С нами обеими. Не помнишь?

Он качает головой, встает. Не знаю, о чем ты.

Меня мутит от него. От этой его игры. Я смотрю на верх лестницы и хочу позвать Сентябрь, чтобы она показалась и положила этому конец. Джон подошел к двери и спешно натягивает ботинки. Я поворачиваюсь к Сентябрь, но она уже подходит ко мне. Ее губы шевелятся, но слова, что она говорит, идут не от нее, а от стен. Они гремят по комнате, наполняют мои уши, так что я не слышу своих мыслей, не слышу ничего, кроме голоса Сентябрь. Она держит бинокль. Джон ковыряется с ботинками, прыгая на одной ноге, его лицо покраснело от натуги. Сентябрь покачивает бинокль на ремешке, и ее лицо – это лицо, которое я знаю. Она держит бинокль и качает его, а затем я держу его, и он соединяется с лицом Джона, который на миг застывает, хотя, кажется, в порядке, а потом падает спиной на пол. И лежит не шевелясь.

5

На лбу Джона возникает синяк, кожа меняет цвет. Я держу бинокль в одной руке, а Сентябрь пропала. Гостиная вокруг меня пуста. Я дрожу. Я наклоняюсь и касаюсь лица Джона. Он дышит, но не просыпается.

Я иду наверх, зовя Сентябрь. В доме опять жарко, батареи шпарят, трубы гремят и гремят. Я ищу ее в нашей комнате и тихонько заглядываю в комнату, где спит мама. Ее нигде нет. Я ищу ее под кроватями и в шкафах. Она выйдет. Она шутит. Я знаю, какая она, когда смеется, растягивая губы в оскале, обнажая маслянистую фактуру десен.

Я снова спускаюсь. Джон не двигается, и я думаю, вдруг я его убила. Я смотрю в кладовке, а затем в ванной. Раздается треск откуда-то сверху – это ветка сломалась от урагана, я касаюсь волос и чувствую влагу, с меня течет, словно я была под дождем, и мои руки пахнут дымом и гарью. Раковина забита листьями и грязью. Я открываю рот, чтобы выкрикнуть имя Сентябрь, но ничего не выходит.

6

Ураган Реджина пришел ночью, омытый ливнем. Кто-то сказал, что затопило всю Эбингдон-роуд и люди плавают в лодках, гребя по округе и делая фотки с дорожным знаком, чтобы показать, что они там были. Чей-то ребенок утонул, упал с баржи, и его унесло. Дорога до школы занимала вдвое больше времени; половина автобусов не ходила, а когда мы приехали, несколько классных комнат протекало, так что сидеть в них было нельзя.

Мы носились по классам, натянув пальто на головы, а как только вышли из здания, насквозь промокли. Еще раньше на той неделе рядом со школой валялись промокшие фотки со мной, вся краска стекла в лужи, но теперь их уже не было.

Сентябрь и Кирсти отстранили от занятий на три дня, и когда Сентябрь вернулась, у нее на лице была написана месть. Когда она говорила, ее слова были как бритва. Она продолжала резать меня, говоря столовским работникам, что я буду на обед, отвечая за меня в классе. Она носила мою сумку на втором плече, иногда наклонялась ко мне за партой и переписывала ответы на задачи, так что ее почерк закрывал мой.