Ей снились сны о тех первых детских днях. Она стала видеть знаки там, где их не было, думать снова и снова: почему я ее не остановила? Это что-то значило, что маленькая Сентябрь всегда бросала еду на пол? Это что-то значило, что она рвала ей волосы, когда Шила кормила ее грудью? Это что-то значило, что она не плакала в первый день, когда пошла в ясли, как другие дети, и пошла в школу, не оглядываясь на нее? Это что-то значило, что ее отец был человеком, чья ненависть почти не отличалась от любви?

Июль

1

Сложно сказать, сколько времени прошло.

Я беру из холодильника молоко и пью прямо из бутылки, проливая на себя, слыша, как оно капает на пол.

Она мертва.

Только убить Сентябрь невозможно.

Я ищу ее в зеркале ванной. Я вижу ее мельком – как она смотрит на меня своим любящим, жутким лицом. Я вижу ее. Я оглядываюсь через плечо, пытаясь поймать ее. ПОПАЛАСЬ. Ее там нет. Зеркальная Сентябрь сатанеет.

Ко мне возвращаются воспоминания, возникая из тайных мест, они прятались в саду моих внутренностей, проведя месяцы, и месяцы, и месяцы в одиночестве. Спать без нее в холодной постели и до того обезуметь, чтобы ощущать ее рядом. Говорить ее голосом на пляже, и в доме, и в машине. Играть одной в «Сентябрь говорит». Есть еду одной. Говорить самой с собой.

Толчок подо мной не дает мне упасть, пол держит меня. Она мертва. Она не мертва. Она мертва. Она не мертва.

Я прислоняюсь щекой к полу. Да. Конечно. Она мертва. Что-то трепыхается у меня в груди, как та птица, продиравшаяся сквозь стену, молотя крыльями. Я не личность без нее. Моя сестра черная дыра моя сестра горькое горе моя сестра море.

Лучше безумие, чем это. Лучше безумие.

На миг я беру себя в руки. Захожу в другую комнату, сажусь на диван и смотрю на Джона на полу. Он выглядит совсем юным с рыжими волосами и веснушками, спит с открытым ртом. Я вспоминаю себя на пляже, словно в текущем времени, и как я хочу его, и он – меня. Сентябрь там не было, но я каким-то образом говорила, как она, с ее уверенностью и беспечностью. Как я задрала платье над головой и вошла в море, какое оно было холодное, как щипала кожу соль, вспоминаю наши с Джоном языки, зернистый песок у меня на бедрах, боль, пришедшую и ушедшую, и как мы сотрясались, грудью к груди.

* * *

Я пытаюсь двигаться, но ни одна часть моего тела не желает подчиняться мне. Если бы Сентябрь была здесь, она бы сказала… если бы Сентябрь была здесь, она бы рассмеялась… если бы Сентябрь была здесь, она бы не позволила никакого… Я иду назад, в ванную, и стою над унитазом, потому что меня может вырвать, и жду, чтобы она отвела волосы с моего лица, но ее все нет. И нет и нет и нет и нет и больше никогда не будет.

Я в постели. Спускаюсь вниз. Джон ушел, дверь прикрыта неплотно. Никого, кроме Сентябрь, просто не было. Я сама едва ли реальна. Я засовываю пальцы в рот и прикусываю костяшки. Расчесываю руку, щерясь от сладко-гадкого ощущения. Пятно еще больше разрослось, оно уже перешло на плечо, выбросило щупальца мне на грудь, ветвясь к лицу.

Куда мне отсюда деваться? Сентябрь говорит: выше нос, Июль-пчелка. Сентябрь говорит: хватит хандрить. Сентябрь говорит: хочешь быть такой брюзгой, прыгни со скалы. Я подхожу к стене и расковыриваю пальцами штукатурку, говоря: лучше забери меня. Забери меня.

Свет в доме меняется. У меня в уме одно заключение сменяется другим. Я понимаю, что Сентябрь мертва и никогда не была здесь со мной. Что мысли, которые я приписывала ей, были исключительно моими. События нескольких последних дней проясняются. У меня в голове полно пустот. Я никогда не видела себя без нее, ее тело всегда выталкивало мое за край рамы. Иногда я почти вижу краем глаза какое-то движение, не в комнате, а где-то внутри меня – что-то, ползущее под поверхностью. Я буду держаться. Я долго тяну с решением, которое вовсе не решение, и принимаю его. Я оставлю ее здесь.

Все плохое, что делала Сентябрь. Заставляла меня давать обещания на крови. Заставила меня объединить мой день рождения с ее. Разбила мой велик. Мучила маму. Заставляла меня мучить маму. Заставила меня украсть духи. Подставляла меня. Держала меня под водой. Сбрила мне одну бровь. Слишком много всего, чтобы поместилось на листе.

Все хорошее, что делала Сентябрь. Любила меня. Приглядывала за мной. Была мной.

2

Я забываюсь и грежу наяву, словно Сентябрь жива и мы с ней героини нашего любимого сериала. Сентябрь – Хэдли, с синими резиновыми перчатками в кармане и фотографической памятью. Я – Белл, с моноклем и заиканием. Мы в Оскфорде, в туннелях, проложенных между колледжами, и Хэдли тонет в древней крипте, которую мы открываем. Какое-то время я безуспешно пытаюсь распутывать преступления в одиночку, но затем нахожу способ оживить ее, вырезав у себя одно ребро и совершив древнеегипетский обряд, вычитанный в одной очень старой книге в Бодлианской библиотеке. Поначалу Хэдли, отмеченная смертью, ведет себя странно, шепелявит и говорит в несвойственной ей манере. Но постепенно она поправляется, и мы находим то, что искали. Ответы на наши вопросы, погребенные под оксфордскими улицами, в подвалах и туннелях, в укромных местах.