Да, много воды с тех пор утекло… Длинноногая красавица Элка спустя пятнадцать лет осела в Израиле. От её былой красоты остались лишь фотографии студенческих лет и два сына от разных браков. А я — я оказалась в Германии.

И вот однажды… (Да, да, мой уважаемый читатель, вы, конечно, скажете, что такое бывает только в сказках и, естественно, будете правы). Словом, в один прекрасный день Лиза разыскала нас и прислала красочное приглашение на годовщину свадьбы. В письмо был вложен солидный денежный чек на билет и оплату всех дорожных расходов. А также краткое, взволнованное письмо и фотография сегодняшней Лизы — холёной, располневшей, с двумя веснушчатыми кареглазыми дочерьми на фоне собственной трёхэтажной виллы в Калифорнии.

Мы с Элкой испуганно-радостно перезвонились, поохали, взвесили все за и против, а затем купили билеты и полетели в Америку.

Что толку описывать нашу встречу — всхлипы, поцелуи, возгласы и бесконечные разговоры до полночи, праздник и роскошь огромной виллы. Скажу только, что близорукая, но всё подмечающая Белла Михайловна не ошиблась. Фима оправдал её надежды, оказался — что надо. Спустя пару лет после приезда он с другом основал маленькую компьютерную фирму, которая в скором времени разрослась, стала всемирно известна, принося славу и деньги своим хозяевам. И семьянином он был замечательным.

И если меня спрашивают, что такое счастье, я сразу представляю себе Лизу с Фимой, с детьми, их всех — толстеньких, конопатых, смеющихся на фоне виллы и океана… Да что там говорить — состоялась жизнь!

В Лизином доме нам прислуживал чёрный слуга по имени Али-Баба.

— Даже имена у слуг сказочные, — вздохнула загрустившая Элка. — Вот это да!

— Али-Баба, — хорошо поставленным голосом школьной учительницы зовёт слугу старенькая, поседевшая, съёжившаяся, как воробышек, но по-прежнему ясно мыслящая Белла Михайловна, — а принеси-ка нам сюда кофе со сливками. И роскошный шоколадный Али-Баба, скользя по комнатам с кошачьей грацией, несёт на серебряном подносе тонко подрагивающие кофейные чашки…

— Ну что?! — спросили меня по возвращении из Америки сгорающие от любопытства домашние. — Ну что? Понравилось?

— Али-Бабу хочу, — ответила я и, повязав фартук, принялась за уборку порядком запущенной квартиры, — очень хочу Али-Бабу.

1995

По пятницам фрау Кац ходила мыть полы в особняке фрау Фогель.

Ещё пять лет назад в Питере фрау Кац звалась Кирой Львовной и была начальницей отдела снабжения одного строительного треста. Сидела в большой комнате с лепными потолками (учреждение размещалось в старинном петербургском особняке), «с тремя телефонными трубками на голове одновременно», как выражалась её секретарша Верочка. И ором, ласковым убедительным шёпотом, начальственной интонацией с нотками металла, просьбами и угрозами выбивала столь необходимые тресту кирпичи и цемент. Объекты строились постоянно, и поставки должны были идти сплошным потоком без простоя. День был спрессован до отказа. Вечером слипались глаза.

— Oленька, что в институте? — спрашивала она дочь. — Сеня, у тебя все в порядке? — привычно окликала мужа. И, не дослушав ответа, засыпала. Но тут грянули годы перестройки. В управлении подули новые ветры, трест с треском развалился за пару месяцев, словно выстроен был из песка и соломы, как в известной сказке про трёх поросят. И Клара из солидной влиятельной дамы враз стала никем.

А муж Сеня, напротив, «поднялся». Из заводского инженера превратился вдруг «в нового русского», сколотил своё дело, посадил в приёмной молодую длинноногую секретаршу, крашенную под блондинку. Стал часто задерживаться допоздна, что-то сбивчиво объясняя, а затем и вовсе не ночевать дома. Дальше больше — через полгода выяснилось, что секретарша беременна и почти на сносях, а Сеня мечтает о сыне.

— Я всю жизнь тебя о сыне молил! Ты меня слышала? — кричал он побелевшей от ужаса Кире. — Да у меня жены никогда не было. И что тебя кроме твоих кирпичей и цемента волновало?

Словом, 23 года семейной жизни полетели коту под хвост со свистом, словно и не было семьи, дома, а так, театральная декорация. Три месяца она пролежала, глядя в потолок, почти без движения. Жизнь проносилась перед глазами кадрами заношенной киноплёнки. Институт, молодость, свадьба с Сеней, рождение Оленьки и работа, работа, работа… Искрошилась, рассыпалась, истаяла жизнь бледной тенью на стене — словно и не было ничего.

Оленька приходила с очередным кавалером, стояла у постели матери, покачиваясь на высоких каблуках:

— Мам, тебе чего-нибудь надо?

— Ничего, дочка…

Зашла как-то секретарша Верочка, притащила полную сумку оранжевых апельсинов. Рассказала, что знакомая докторша организовала специальную группу психотренинга и психологической поддержки.

— «Клуб покинутых жён» называется… — сказала Верочка и помахала в воздухе рукой. — Ой, да там все такие, как вы…

«Клуб покинутых жён» помещался в старом здании больницы, в ветхом, требующем ремонта флигельке. Кира зашла, посидела, послушала и осталась. Посетительницами оказались сплошь жёны «новых русских», в основном женщины за пятьдесят. И история появления шальных денег и как следствия — блондинки-секретарши была до неприличия банальна. Словно кто-то сыграл с ними всеми расписанный по нотам голливудский сюжет, один на всех, без изменений.

Докторша-психотерапевт была симпатичная молодая женщина с ямочками на щеках. Занятие начиналось одинаково:

— Полюбите себя, пожалуйста, — строгим голосом говорила доктор. — Не мужа, не детей, не работу… Полюбите, пожалуйста, себя.

Хождение в клуб странным образом помогло, и в жизни начали появляться какие-то краски. Сперва лёгкие пастельные оттенки, а затем и яркие, густые тона.

— Полюбите себя, пожалуйста, — копируя интонацию докторши, уже говорила в телефонную трубку Кира своим замужним подругам, находящимся в состоянии частого уныния. — Никто о тебе не позаботится, если ты сам о себе не позаботишься.