А потом свекрови не стало. Она умерла в одночасье, стоя у плиты, помешивая ложкой очередное своё яство… Схватилась за сердце, осела мягко на пол, а когда приехала неторопливая винницкая скорая, помочь уже ничем было нельзя.

Маринка вернулась с похорон почерневшая.

— Знаешь, а дом без неё совсем опустел. И Виталика никто теперь так не накормит и к столу не позовёт… — Маринка подняла на меня посерьёзневшие глаза. — Я всё думаю, что же заставляло её всё время готовить, стоять на своей кухонной вахте и раскрывать наши непокорные рты, клювы её детёнышей. Может, это впитанная генами еврейская необходимость выжить? Выжить физически, во что бы то не стало, как род?.. А я готовить не умею. Бабушка не обучила маму, а мама меня. Поэтому, когда мой сын ещё там, в Ленинграде, на вопрос воспитательницы в детском саду: «Какое блюдо вы, дети, больше всего любите?», ответил: «Грибенкес». А дети хором: «Такого нет!» В их словах была частичная правда. Все её рецепты ушли в небытие. Когда бабушки не стало, в нашем доме не стало и грибенкес.

Если есть жестокая необходимость, я открываю книгу «О вкусной и здоровой пище» с красивыми картинками и мучительно пытаюсь из неё что-то изобразить. Здесь, в Германии, к ней по иронии судьбы добавилась брошюрка «Еврейская кухня». Но это ничего не меняет. Готовить я так и не научилась. В общем, как говорила Маринка, женщина не для кухни, а для гостиной.

А жаль…

Нет, всё-таки мужская память имеет свои принципиальные отличия, она совершенно другая, чем у нас — женщин. И поэтому об одном и том же событии прошлого мы рассказываем совсем разные истории.

Впервые я задумалась об этом, когда мой муж, благодаря глобальной паутине, обнаружил на одном из социальных сайтов свою бывшую однокурсницу и первую любовь Линочку Сандлер. Линочка тридцать лет назад эмигрировала в Канаду, а в настоящее время преподавала в университете и благополучно проживала в собственном доме рядом с детьми и внуками. Вполне успешная и сложившаяся судьба…

После эмоциональной и бурной переписки и обмена новостями — а их, поверьте, немало накопилось за три десятка лет, когда они потеряли друг друга из виду, после всех этих радостных выяснений, кто с кем и у кого что и как — Линочка прислала другу юности свою фотографию.

На фоне голубого бассейна на террасе, увитой алыми розами, сидела упитанная, круглолицая матрона в окружении внуков.

С моим мужем случился шок.

— И это Линочка?!.. — бегал он по квартире весь вечер в страшном волнении, вновь и вновь вглядываясь в фотографию. — Но этого не может быть!

— А что? — удивлялась я. — Симпатичная женщина, ухоженная, ну, чуть полновата… по возрасту.

— Да что ты понимаешь! — кричал муж, горестно вздымая руки к небу. — Симпатичная! Это же был ангел! Тростиночка с тонкой талией и длинными ногами! А глаза фиалкового цвета, а рыжие кудри! Ты же, ты же никогда её не видела…

И такая печаль была в его голосе…

— Дорогой мой, ей уже 58, а не 22, что ж ты хочешь, спустя столько лет…

— Что я хочу? — замер мой муж, потерянно глядя на меня. Он машинально тёр заросший щетиной подбородок. — Сам не знаю…

— А ты сам? — рассердилась я. — Посмотри внимательно в зеркало и сравни с фотографией сорокалетней давности…

Муж надулся, сник и пошёл смотреть телевизор. Весь день он находился в подавленном, молчаливом состоянии.

Мужчины — странный народ, им почему-то кажется, что их первая, трогательная любовь не стареет, не изменяется и не подвержена, как все, неумолимому бегу времени. Законсервировавшись где-то в глубинах памяти, отпечатавшись в глубинах их вселенной, она не стареет, не покрывается сеточками морщин, не оплывает жировыми складками, а остаётся, как в юности, — тонкой, нежной, с фиалковыми глазами…

Спустя 25 лет на одной из литературных тусовок в Доме писателя, куда абсолютно случайно попала, приехав на краткую побывку в Питер, я встретила давнего знакомого. Когда я тридцать лет назад была желторотой пигалицей, студенткой факультета журналистики, он возглавлял отдел модного литературного журнала и казался мне недосягаемым мэтром, почти небожителем. Сейчас это был пожилой, усталый и небрежно одетый человек. И в тот день небожителем в глазах большинства была скорей я, залетевшая в элегантных нарядах и с модной стрижкой из благополучного и сытого Запада на этот заурядный литературный вечер.

Пожилые писатели, вчерашние властители дум, поразили меня своей едва прикрытой бедностью и неустроенностью.

Всё поменялось в этом мире. Идеалы, иллюзии и ценности, в которых так ярко цвела моя юность, бесследно сгинули в чёрной дыре разверзшегося алчного капитализма. Кому стали нужны в «стране победившего бабла» их наивные рассуждения о вечном? Писатели явно с нетерпением ожидали окончания громких, официозных докладов, чтобы подойти к накрытому столу. И когда, наконец, была объявлена пауза и все стали хватать пирожки и бутерброды, я поняла, что многие из них были просто голодны.

— Как же так? — спросила я с горечью приятеля, с которым пришла. — Не думала, что питерские писатели находятся в столь плачевном состоянии…

— А что ты хочешь? Пенсии крохотные, а книги больше практически не приносят прибыли, — энергично жуя, объяснял он. — Ну, может, десятке самых раскрученных авторов. Тиражи не расходятся, всё сожрал Интернет…

И в это время меня увидел бывший завотделом.

— Боже мой, неужели ты! — закричал он радостно.

Мы шли с ним по вечерней набережной, освещённой жёлтыми пятнами резных питерских фонарей и разговаривали.