Оленька разругалась со своим очередным кавалером, сходила в немецкое консульство и подала документы на отъезд.

— Начнём, мам, новую жизнь с новыми людьми и новыми планами. Тебе здесь всё равно на пенсию не прожить, только в нищете сдохнуть, а наш папочка теперь «молодой отец». Его секретутка всё к рукам прибрала.

Денег и впрямь катастрофически не хватало, змеились трещинами и осыпались потемневшие потолки, ветшала мебель, зимнее пальто, когда-то такое дорогое и модное, всем на зависть — «ах, Кира Львовна, как вы умеете одеваться!» — залоснилось до неприличия, стыдно выйти. Заходя в магазин, считала мелочь — купить лимон к чаю или кулёк печенья, его Оленька любит. Но последней точкой, заставившей страстно захотеть уехать, стала сцена в магазине. Кира, купив полкило сосисок, неловко завернула пакет и розовый довесок покатился по полу и лёг под батарею. Высокая худая старуха с морщинистым, когда-то красивым лицом, в чём-то старом и обтрёпанном, с надеждой уставилась на Киру — будет ли нагибаться и подбирать? Кира торопливо достала из пакета связку сосисок, сунула их старухе. А потом весь вечер терзалась ужасом и страхом — не ждёт ли её та же участь. Вглядывалась с пристрастием в чёрную гладь зеркала — сеть морщинок, седая прядь…

Разрешение на выезд пришло довольно скоро. И началась лихорадка отъезда. Выяснилось, что из вещей продавать почти нечего, кроме маминых серебряных ложек, доставшихся по наследству — за столько лет и не нажили ничего. С трудом наскребли денег на билеты, Оленьке 800 долларов дал отец, расщедрился напоследок. Даже провожать пришёл. Кира посмотрела на него, и ничего не отозвалось в сердце, чужой, поседевший и погрузневший человек пришёл попрощаться перед дорогой.

В Дюссельдорфском чистеньком и сверкающем аэропорту — вот он Запад, с его запахом богатства и благополучия — их встретила Кирина подруга, два года назад эмигрировавшая в Германию.

Был вечер, машина неслась по автобану, мигало, переливаясь, разноцветное марево огней. Сытая, богатая, благополучная и чужая жизнь расстилалась за окнами автомобиля…

А через год Кира пошла мыть полы к фрау Фогель.

— Германия всё же поставила меня на колени… Пол мою на коленях, иначе спина болит, — говорила она по телефону своей новой приятельнице, инженерше из Львова. — Зато 15 марок в час.

Жизнь медленно, но устраивалась. Кира получила отдельную социальную квартиру, Оленька училась в университете и завела себе бойфренда, студента, черноглазого парня из Марокко, араба.

— Прадедушка раввин в гробу бы перевернулся, — вздохнув, подумала Кира. — Да что уж теперь, мы и сами в Германии… Время и место всё меняет.

Да, время и место поменяло многое. На массу вещей Кира научилась смотреть иными глазами. Первые полгода тосковала ужасно, уносилась в снах каждую ночь в родной Питер, бродила там по набережным, просыпалась в слезах. Потом привыкла, оценила комфорт и удобство западного быта, съездила на недельку в Париж, на три дня в Люксембург. Появились новые знакомые, такие же эмигранты, как она сама. И выяснилось, что жить, пожалуй, можно и что количество забот и радостей везде примерно одинаково.

Фрау Фогель, хозяйка особняка, ухоженная, аккуратно причёсанная женщина под шестьдесят, с поджатыми губами, сперва Кире не понравилась. Провела в дом, показала, что надо вымыть, предупредила, чтобы была осторожна, вытирая пыль — в комнатах много ценных фарфоровых статуэток. И все три часа уборки маячила за Кириной спиной, следила придирчиво, что та делает.

— Интересно, она одна живёт в этих хоромах? — подумалось Кире. Прополоскав мокрую тряпку в ведре и тяжело разогнувшись, Кира на мгновенье замерла, рассматривая картину на стене. — Это копия Моне? — произнесла она вопросительно. Фрау Фогель удивлённо изогнула бровь:

— Вы разбираетесь в живописи?

— Да, — ответила Кира. — И неплохо. Я люблю живопись, — и продолжила мыть полы.

Через пару дней она пошла с приятельницей, всё той же инженершей из Львова, в филармонию. Приехал Ростропович с Лондонским оркестром, и в зале то и дело слышалась русская речь. На концерт пришло много нашей эмиграции, тех интеллигентных седеньких старушек, которые имели многолетнюю привычку посещать филармонию в Москве и Питере, а сейчас выстояли трёхчасовую очередь, чтобы купить дешёвый билет из отложенных со скудного социального пособия денег.

В антракте, прогуливаясь в вестибюле, Кира столкнулась с фрау Фогель. Та замерла ошеломлённо, округлив глаза.

— Вы любите музыку? — насмешливо спросила Кира. А в следующую пятницу, когда Кира уже собиралась надеть свой рабочий халат и приступить к уборке, фрау Фогель встала у дверей и жестом остановила её.

— Расскажите мне о себе, — предложила она и провела Киру в столовую, где на красиво сервированном подносе дымился в тонком фарфоре кофе. Какой там разговор на Кирином немецком! Однако, как ни странно, через пять минут они отлично понимали друг друга. Рассказывала, в основном, фрау Фогель.

— Вот уже пять лет я живу одна, а всё никак не могу привыкнуть, — подперев щёку, пожаловалась она.

— А муж умер? — посочувствовала Кира.

— Нет, жив-здоров и живёт с другой женщиной.

— И у меня муж ушёл жить к другой женщине, — созналась Кира. — Но у меня есть дочь.

— А у меня сын, — и фрау Фогель ушла в другую комнату и принесла альбом с фотографиями, со страниц которого, меняясь и взрослея, смотрело лицо худосочного блондинистого юноши. — Он сейчас серьёзный специалист, у него в Гамбурге своя фирма, — с гордостью сказала фрау Фогель. — Петер очень занят и приезжает ко мне только два раза в году. Что делать, у детей своя жизнь, — покачала головой она.