Генри берет у нее сверток и поворачивается так, чтобы спиной заслонить подругу от Стивена. Наклонившись к его руке, она дважды торопливо втягивает в себя дым, выпускает струйку из ноздрей.

— Уже обманываю! — Отголоски привычного сарказма. — Как ты думаешь, первая маленькая ложь — начало конца? — Рассмеявшись, она машет Стивену рукой. — Вообще-то, далеко не первая. — Бросает в рот мятную таблетку. — Правда он милый? Мне пора. — Сглатывает окончания, слова сливаются.

Поцеловав Генри, напоследок она внимательно смотрит ему в глаза.

— С тобой что-то неладно или мне кажется, оттого что вина гложет? Не сердись на меня!

— И неладно, и тебя гложет, — отвечает он. — Но я не сержусь.

— Честно? — Она все крепче сжимает его в объятиях, не хочет отпускать.

— Честно, — кивает он и тоже целует ее, обнимает, прижимает к себе — силы вот-вот изменят ему. — Хватит. Скоро увидимся, — говорит он, отводя глаза.

Смотрит ей вслед — Сьюзен сбегает по ступенькам, оступается — каблук запутался в мокрой траве. Взмахнула рукой, чтобы удержать равновесие, и, смеясь, бежит дальше, к машине. Дважды сигналит гудок. Сьюзен высовывает руку из окна и снова машет, то сжимая пальцы в кулак, то растопыривая. Движение пальцев в воздухе еще видно, когда машина выезжает за ворота, на дорогу.

Широко раскинув руки, Генри потягивается и зевает. Все движения — нарочито-замедленные, чтобы не нарушить с таким трудом обретенное спокойствие. Потом он поворачивается и идет обратно в дом, тщательно заперев за собой дверь.

Две недели Генри не отходил от больного, с часу на час ожидая конца. В тот день, выйдя из хосписа, он съездил домой, упаковал сумку и вернулся за Уильямом. На следующее утро они уже были на берегу. В школу Генри даже не заглянул. Скорее всего, этим поступком он загубил свою карьеру, но до чего же здорово: исчезнуть, никому не сказав ни слова.

Он нанял человека, который помогал ему ухаживать за Уильямом. Немногословный санитар взял на себя ночные смены. В гостиной поставили больничную койку и всю аппаратуру: кислородный баллон, две капельницы — одна с декстрозой, чтобы не допустить обезвоживания, вторая — с морфием, заглушающим боль. Растворы для внутривенного вливания хранились в холодильнике. За час до очередной процедуры Генри вытаскивал их из холодильника, чтобы холодная жидкость не вызвала у больного озноб.

Обычно Генри спал на кушетке. Иногда санитару удавалось уговорить его устроиться на ночь поудобнее, тогда Генри поднимался в «свою» гостевую комнату на третьем этаже. В комнату Уильяма он заходил лишь за бельем и полотенцами.

Вопреки терзавшим Генри опасениям, пока что процесс умирания сводился к затяжной дремоте. Иногда они с Уильямом вместе смотрели телевизор, Генри читал ему вслух. Изредка Уильям чувствовал себя настолько хорошо, что звал поиграть в простые детские игры на листочке бумаги — в крестики-нолики или в «виселицу», выбирая элементарные односложные слова.

С удивительной легкостью Генри привык к этому страшному, погибающему телу. Раньше, если он являлся в больницу с работы или из дома, при виде перемен он каждый раз пугался. Но теперь, когда он не отходил от больного, самые жуткие проявления болезни сделались привычными. Он перестал сравнивать этого Уильяма с прежним.

В первую неделю Генри так радовался воссоединению, что забыл обо всех тревогах. Казалось, они застыли в вечности: если не нарушать налаженный ритм, Уильям не умрет, так и будет жить день за днем.

Но и эта надежда рухнула, как все остальные. Однажды под вечер Уильяма хватил удар, за ним — еще два. Он лишился речи. Даже к этой перемене Генри сумел приспособиться: брал Уильяма за руку и задавал вопросы, а тот отвечал «да» или «нет», один раз или два сжимая пальцы. Если Генри чего-то не понимал, Уильям писал в блокнотике, который всегда лежал наготове возле постели: Больно, воды, жарко, холодно — к этому сводился теперь его лексикон.

Распространился слух, что Уильям умирает, и друзья, давно покинувшие его, а также коллеги начали звонить, прощаться. Чувствуя себя виноватыми, держались натянуто, неловко, но Генри старался их ободрить. Он подносил трубку к самому уху больного, но тот вроде бы не узнавал никого, кроме Сьюзен. Услышав ее голос, он испускал то ли стон, то ли рычание.

Три дня назад, утром, сильный припадок буквально подбрасывал истощенное тело над кроватью. Когда приступ миновал, Генри переодел больного в чистую фланелевую рубашку, вымыл ему голову. Уильям смотрел на него, изредка моргая, в глазах — пустота. Словно призрак, взирающий на Землю с далекой звезды.

Перестилая простыни, Генри обнаружил между матрасом и бортиком кровати обрывок бумаги. Уильям сплошь исписал листок своим именем, словно влюбленный, грезящий о предмете страсти. Почерк Уильяма и в лучшую пору был почти неразборчив, но теперь огромные буквы расползались во все стороны, будто их выводили за рулем мчащегося автомобиля.

С тех пор Уильям не просыпался, не очнулся и тогда, когда приехали Сьюзен со Стивеном. Генри не спрашивал, почему они остановились в мотеле, вместо того чтобы поселиться в доме: так даже лучше, последние ночи он проведет наедине с Уильямом. Два дня Сьюзен и Стивен дежурили поочередно с Генри и его помощником. Уильям понемногу соскальзывал в небытие. Два друга и два чужих человека преданно несли вахту.