— Я, наверное, первый полководец, что сражается не в рядах конницы или строевой пехоты, а вместе с… — она с гордостью и лёгким ехидством оглядела свою, сверкающую начищенной железной чешуёй, центурию, — … легковооружёнными.

Телохранительницы смотрели на неё круглыми от ужаса и удивления глазами. Кругом катастрофа — а командующая… шутит?

Феоктиста чуть не выронила свой ремень, который поддерживал массивную, хоть и ручную, баллисту.

— Вечная, ты что, считаешь эту штуковину лёгкой?

Кто-то из баллистариев, несмотря на сбитое дыхание, фыркнул сквозь зубы, чтоб не заржать в голос.

А дальше… Дальше было опять отработанное.

Передать на повозки баллисты. Принять с повозок щиты — не кавалерийские маленькие, а пехотные уставные, овальные, чуть выпуклые, не слишком большие, да увесистые.

Железная оковка и штампованные умбоны тускло посверкивали под невысоко ещё поднявшимся солнышком, позвякивали о доспехи. Роспись на щитах красовалась новенькой охрой — жёлтым фоном, и на нём — знаменитым на всю Британию и Галлию кровавым колесом Второго Августова легиона.

В битвах той поры, зачастую, по четыре щита менять приходилось, так что запас, пусть и был роскошью, но необходимой для профессиональной армии, которая не могла себе позволить сколько-то большие потери. Так что баллистариям щиты нашлись.

Ополчение надо было спасать.

Так что теперь всё стало вполне традиционно: тот же Цезарь не раз становился в ряды тяжёлой пехоты. История помнит даже женщину, египетскую царицу Арсиною, которая, протолкавшись сквозь спины и зады солдат в рядах неповоротливой фаланги, повела её вперёд и сокрушила фронт сирийского войска, пока её муж вместе с конницей занимался непонятно чем, изображая Александра Великого — но не имея подобного македонскому царю тактического чутья.

Августина вынула из ножен Тови. Спата хищно блеснула, в долах, как живые, змеились узоры пакетной сварки.

— Ну что, — сказала она, — пошли? Покажем вотадинам, как это приятно, когда тебя бьют в правый бок?

Тот, который не прикрыт щитом, и который оголила, бросившись колоть и кромсать бегущих, вражеская… Нет, уже не линия. Просто вытянутая группа людей с копьями, мечами и секирами.

Толпа.

* * *

Григорий Макдара гордился своими людьми — вот только повод-то был невесёлый. Тонкая красная линия его центурии пятилась, пока флаг не упёрся в повозки карагона. Теперь оставалось стоять и гадать — сумеют люди Янто удержать укрепление или нет? Если враги полезут и сзади — конец, никакая доблесть не спасёт. Тут и спереди-то несладко — противники тесно сбились, так, что на одного легионера по фронту приходится два копейщика, которые лупят своими дрынами, что стенобитными баранами.

Первые мгновения после залпа тяжёлыми болтами, когда пал вождь кередигионцев, скорее всего, их король, центурии выстояли только благодаря плюмбатам. Бежать рывком вперёд и качественно прикрываться щитом довольно трудно, так что маленькие, но увесистые дротики наделали дел. Они не могли пробить броню, но дождь из полуфунтовых приветов цеплял щиты, и делал их, большие и тяжёлые, совсем неподъёмными, уродовал лица, подсекал ноги, калечил задние ряды, у которых с доспехами было похуже — а главное, тормозил разбег. Вотадины добирались до строя центурии по одному — и и так и ложились перед ним, точно колосья под ножами жатки.

Тогда Макдара, на короткий миг подумал что вот она, победа… Что враг сейчас сломается от потерь, побежит, и останется только гнать его, рубить в спины, пока хватит сил…

Увы, побежали не вотадины — рухнул строй диведского ополчения.

Теперь уже кередигионцам казалось, что стоит чуть сильней нажать — и всё, победа. Их больше, их копья длинней, а у легионеров больше нет плюмбат.

Центурия же больше ничего не могла сделать — только стоять, выживать, держаться.

И надеяться.

На что?

На отступивших стрелков?

На бежавшее ополчение?

На горстку конницы из пограничных скотокрадов?

Макдара отбросил разбитый щит.

Сосед по строю отвёл нацеленный в командира удар, сзади передали новый щит. В него пришёлся очередной тычок «стенобитным» копьём противника. Полетела щепа, но щит выдержал.

У соседа на лице кровь — успел прикрыться щитом, так оковкой рассадило бровь. Но — ухмыляется.

Значит, ещё можно стоять.

Можно надеяться.

Августина, всё-таки, дочь Ираклия.

Она должна что-нибудь придумать.

* * *

Давки у входа не случилось — карагон устроили по чертежу из «Стратегикона». Проход был рассчитан на развёртывание десятитысячной армии, и несколько сотен беглецов его, конечно, запрудили, но Протиснуться было можно. Кроме того, возницы и метатели с повозок действительно немного притормозили врага — не настолько, чтобы остановить преследование, но достаточно, чтобы часть из кередигионцев полезла штурмовать передвижные укрепления. Тут на Янто вылетел один из сигниферов ополчения — не столько напуганный, сколько ошалелый и растерянный. Не из тех, кто наложил в штаны при виде вражеской атаки — из тех, кто начал отходить по приказу, именно вот в карагон. Ему приказали отступать — вот он и отступал. Потом поднажали сзади — пришлось бежать… А за ним, за своим знаменем, бежала вся сотня.