Старая хитрость: на участке, где должен быть вход, линия укреплений выдвигается вперёд. Чтобы войти, нужно обойти выдвинутый участок, что для своих — небольшая морока, зато для врага — крупная проблема.

Янто утёр пот со лба. Вдохнул воздух, пахнущий дурно выделанной кожей и грязной шерстью. Осмотрел получившийся форт. С досадой отметил, что кузнецы не успели наковать триболов, которые можно было бы быстро разбросать перед укреплением. Пожалел, что нет времени вбить вокруг повозок заострённые колья — вот их он приготовил, и если дело затянется, он непременно улучшит укрепления. Потом надо будет ещё и ров откопать…

Это потом, а форт нужен прямо сейчас.

Ополчение, там, впереди, может не выдержать боя щит-в-щит. Даже те ополченцы, кто имеет доспех, свой, или снятый с побеждённых в недавних делах врагов, это не легионеры. Зато в укреплении им цены не будет!

Потому действовать нужно быстро и чётко.

Впереди кричат трубы и слышны размеренные, громкие и страшные щелчки тетив ручных баллист. Как эти северяне ещё не разбежались?

— Пора, — сказал Янто и достал из седельного вьюка кожаный футляр. Уже из него извлёк тонкое, полупрозрачное, раскрашенное в зелёный цвет, тело небесного фонарика — клееный и крашеный рыбий пузырь с медными проволочками и свечкой.

Подчинённые разглядывали чудо, которое видели один раз в жизни — когда императрица лично запустила такой на городской площади — кто с восторгом, кто с любопытством, кто с суеверной опаской.

Янто спросил почти весело:

— Ну, кто желает мне помочь? Будем запускать ночной огонёк днём!

* * *

Эйлет снова оказалась свидетелем в середине сражения. Императрица, по традиции, должна была выполнять свои боевые обязанности, то есть обслуживать баллисту и стрелять. Отец её, великий Ираклий, изображал командира катафрактов и единоборца, а Майни из любви к механике возглавила стрелковую центурию.

Это воодушевляло людей — все видели, как командующая стояла даже не в строю, а впереди, в стрелковой линии, и садила по подступающему супостату уже средними болтами. Рискованно, но Августину прикрывали щитами телохранительницы, надеть чешую и маники её уговорили, а шлем у неё и свой хороший — зато настроение у войска геройство августы поднимало ещё как. Правда, скоро стрелкам придётся отступить…

Сто двадцать двойных шагов. Над головой прошелестела стрела — не своя. Враг стрелял из-за щитов первой линии, и стрелков было явно немного. По-настоящему они станут опасны чуть позже, когда дело дойдёт до бронебойных стрел почти в упор и до выстрелов в лицо.

Две минуты до свалки — если чего-нибудь не произойдёт.

Страшно. Эйлет в своей отличной чешуе из лучших композитных нагартованных пластинок казалась себе всего лишь глупой ручьевой форелью, над которой занёс острогу рыбак.

Последний залп — уже обычными, массовыми болтами среднего веса — оказался чуть удачней предыдущих. В линии кто-то заорал, пошатнулся — но на месте раненого возник другой белёный щит. Зазубрина закрылась, и вражеское войско продолжило надвигаться.

Противник пока выглядел линией железных истуканов со смазанными расстоянием лицами. Эйлет уже знала, что самое жуткое будет в последние мгновения — когда враги увидят друг в друге людей. Людей, которые хотят тебя, лично тебя, убить.

Бывало, что такой момент останавливал сходящиеся армии, и они замирали напротив друг друга, как стены, продолжая осыпать друг друга стрелами, дротиками… даже камнями. Особенно камнями — потому что в основе строя стрелков обычно нет, а просто стоять и ничего не делать — невыносимо тяжело.

Сейчас основная задача Эйлет — следить за своими сигналами, сигналами врага и командовать шестью трубачами: тремя с тубами, тремя с рожками.

Эйлет облизала губы. Они пересохли, солёный вкус пота мешался с травяной пыльцой. Ей из фляги отхлебнуть нельзя. Солдату один глоток простят. Агенту, девице — нет. Вот августу телохранительницы поят — так все знают, что в оплетённой стеклянной фляге не винище, а яблочный отвар. Что делать, если в местном сознании образ императрицы прочно слился с образом ирландской богини войны? Любовь Августины-Немайн к яблокам в любом виде лишь укрепляла в людях веру в её божественность.

Сто десять двойных шагов.

Эйлет покрутила головой. Это её главная обязанность — смотреть. Смотреть, не склонять головы несмотря на всё чаще посвистывающие стрелы.

Ничего.

Сто двойных шагов.

Внизу, на подсыхающем лугу, вылетели навстречу два маленьких конных клубка — все, кого в обеих армиях не поставили в пеший строй. Скотокрады шли под своим новым знаменем, и оно развевалось, показывая миру вышитого белой нитью бодливого быка. Навстречу им вышли союзники Кередигиона, мерсийцы — их ещё меньше, десятка два, но это все, кому враги дозволили не спешить умирать за Кередигион.

— Бык! — закричал один из мерсийцев, верно, разглядел флаг пограничных налётчиков. — Скот на забой! Мясо для воронов! Мясо!

На красном щите у него был именно ворон.

— Мясо! — заорали мерсийцы дружно и нагло. — Мяяясо!

В этот миг Эйлет остро пожалела, что выучила язык англов. Ей было жутко. Зато внизу, на подсохшем заливном лугу, дикие крики на варварском языке ничуть не смутили вольных рейдеров, которые без всякого «Стратегикона», на собственном разбойничьем опыте убедились, что настоящие дела делаются тихо и слаженно. Их вождь даже не отдавал команды голосом — подавал понятные лишь вольным всадникам сигналы рукой в латной перчатке.