В глазах мелькнуло узнавание: при отступлении в лагерь ополченцы именно под начало Янто и должны были поступить, так что его показали всем. Тут начальник карагона, отец семейства и совсем негероический человек и сообразил, что именно нужно делать.

Он ухватил сигнифера за плечо, довернул — не навстречу набегающей толпе, а к левому боковому выходу из укрепления.

— За мной! — проорал. — За знаменем! Не отставать!

Сам побежал вперёд, первым. Знаменосец заморгал, будто внезапно проснулся, но тут же перехватил значок сотни покрепче и побежал за Янто.

Ополчение ещё было стадом, но стадом, у которого появился вожак.

Боковой выход из карагона чуть отличался от уставного — на прикрытие справа попросту не хватило повозок. Внезапно это оказалось хорошо — не нужно было наворачивать по полю лишнюю загогулину. Люди от бега устают, а то, что ополчение сейчас способно либо вымещать на враге свой страх, либо просто, опустив оружие, ждать плена или смерти, Янто понимал, как и то, что без этой атаки укрепление очень быстро возьмут.

* * *

Кередигионцы успели повернуться — но не перестроиться, потому что строя уже не было. Некогда ровная линия, превратившаяся на время в яростную человеческую волну, распадалась на клочки и лужицы — и начинала отступать.

Люди сбивались по кланам, дружинам и родам в клубки, щерились копьями. Кто-то продолжал штурмовать карагон, не заметив, что бой переменился и они зря тратят силы. Кто-то рубил бегущую часть ополчения — за Янто пошли не все, и избиваемый хвост людской толпы тщетно пытался найти прикрытие или выход.

Кто-то грабил захваченные повозки. Кто-то стоял против ополченцев Янто. Кто-то пытался прорвать строй регулярных центурий.

А кому-то не повезло совсем.

Загудели, не смолкая, тубы, сквозь их низкие голоса прорывались крики рожков.

«Общая атака. Всем людям, всем знамёнам — атака!»

Всего-то — одна регулярная центурия. Семь десятков солдат — когда врагов на поле боя было столько же сотен, да ещё девичья свита августы — вот и весь резерв. Вот только он сумел ворваться в толпу врагов, минуя дистанцию копья — а спата, хоть и длинная, в тесноте разит не хуже гладиуса былых времён.

Крики со всех сторон, нарастающий ужас людей, которые больше не имели единого командования.

Августину держали во втором ряду — и видела она в основном середины спин своих солдат. Центурия в бою совсем не напоминала боевую машину, как о них любили писать. Щиты не смыкались, но колыхались, пуская удары вскользь, мечи били вразнобой, люди двигались — уклонялись от ударов, делали выпады, защищали и поддерживали товарищей. Не «стена» — скорее, лес в бурю. Скрип, треск, мечущиеся в ярости ветви. Здесь каждый знал соседа по строю, и августа поняла, что в боевом танце центурии она лишняя. Мешает. Занимает место того, кто мог бы помочь по-настоящему.

Вот у воина впереди спата застряла в чужом щите — вотадин провернул его, хрупкий клинок из местного фосфористого железа хрустнул, но враг открылся — и августа метнула в прозор между щитами обычный болт для баллисты. Места для замаха не было, ни убить, ни толком ранить короткая стрелка не могла — зато заставила врага отшатнуться. Воин впереди дёрнул с пояса кинжал.

Щиты трещали, но центурия шла вперёд — с мечами, пьющими кровь, каждый шаг означал взятую жизнь. Солнце стояло ещё невысоко, зато заглядывало кередигионцам в глаза, заставляло щуриться. Не раз потерянного врагом мгновения хватало, чтобы спата легионера нашла цель.

Августа отшагнула назад. Громко сказала:

— Мне нужно видеть поле!

Это был скорей повод не путаться у солдат под ногами, но звучало это командой и требованием.

Эйлет кивнула. Оглянулась. Коротко смерила взглядом телохранительниц подруги. Не то, хилые! Зато её рука цапнула за балахон с крестом ближайшего депотата, что не был занят раненым. Ткнула в одного из музыкантов с тубой и одного горниста, тех, что покрепче.

— Ты и ты, — сказала. — Бросайте трубы. Поднимем августу!

Подставила Августине свой щит.

— Лезь. — Эйлет впилась пальцами в край щита, готовясь принять вес. Готовясь поднять августу над кровавой сумятицей боя. Готовясь внести этот миг в летописи.

Потому что именно сейчас, наконец, завершался растянувшийся на годы цикл коронации полноправной правительницы империи. Назначение отцом соправительницей, признание Сената, миропомазание — это было совершено над Августиной ещё в Константинополе, и никем не отменено. Сенат некогда официально отверг её мать — но не Августину. На деле — потому, что она тогда была слишком маленькой, но формально во власти Августине отказано не было, а умолчание работает в обе стороны.