И всё равно знамя настоящее — потому что под ним идёт настоящая римская августа.

Ну, что Артуис, у кого показуха убедительней?

* * *

Кередигионцы выровняли линию, и стена белых щитов стала надвигаться быстрее. Эмилий глубоко вдохнул воздух, который пока пах цветущим клевером, а не кровью и падалью. Выдохнул. Позавидовал Августине и её баллистариям, которые не просто стояли и ждали врага, а были заняты делом. Споро, но не торопясь устанавливали треноги, так, чтобы не шатались при выстреле, чтобы их заканчивающиеся железными когтями ноги прочно впились в переплетение травяных корней. Сверху ложились сами ручные баллисты, стрелки становились на колено и прижимали к плечу сделанный в форме дуги приклад. Отдача у машин зверская даже с треноги, если просто упереть в плечо палку — кровоподтёк будет, и внушительный.

Августе её телохранительницы подложили подушечку. Императрице стоять на коленях на сырой земле неприлично, если не молится, а с подушкой допустимо. Рядом с ней целился по строю неприятеля из нестандартного, чудовищного, чуть ли не осадного стреломёта Гарет. Должность сигнифера богатырю ничуть не мешала: у значка центурии для таких случаев есть подток с железным остриём, так что оно попросту воткнуто в землю.

За спинами притихли ржание, мычание и рёв — коноводы и скотогоны отогнали далеко в тыл лошадей, волов и мулов. Теперь никто не сможет вскочить в седло и бежать. Кто шёл к бою пешком, кто ехал на лошади — встали вместе, и вместе победят или умрут.

Тишина стала такая, что слышно дыхание и скрип амуниции стоящих рядом легионеров, шелест знамён на ветру и негромкий перестук накатывающей «стены» — стучали друг о друга выставленные вперехлёст щиты вотадинов. Идти на приступ крепости — страшно. Идти на рогатки ночного лагеря — куда как страшней, но позапрошлой ночью — смогли. Теперь же словно крепость ощерила белёные стены рогатками и попёрла на центурии в лоб.

— Лёгкие болты. Прицел на двести шагов.

Шаги в командах — всегда двойные. Нормальным шагом — удар спокойного сердца, секунда.

Ожидание.

— Бей!

Стрелы ушли в полёт — прошелестели на взлёте, прошумели, как дождь, в падении. Белая линия на несколько мгновений стала железной — щиты вознеслись над головами, и лёгкие снаряды простучали по ним, точно недобрая гостья с косой в дверь несчастливого дома.

Эмилий видел, что были и те, кому не повезло, но где-то в глубине вражеского строя. В линии не возникло ни единой зазубринки, но она, самую чуть, сбилась с шага. Белые щиты, вновь опустившись, смыкались не так красиво и ровно. Но грозные наконечники тяжёлых копий смотрели вперёд так же уверенно и хищно. Зверь не был ни ранен, ни напуган, лишь взъерошен, словно его погладили против шерсти.

Баллистарии не видели результатов своих трудов — им некогда глазеть, нужно лихорадочно крутить рукояти рейкового взвода. Зато строевая пехота смотрела, как они работали, и что происходило с врагом. Пока результат скорее пугал — тем, что белая линия дойдёт неослабленной. Легионеры-то выстоят — а ополчение? Они ещё ни разу не видели, как враг неспешно и неумолимо приближается, несмотря на то, что кажется ливнем стрел.

— Лёгкие болты. Прицел на сто пятьдесят шагов.

Лусий Эмилий стиснул зубы, глядя, как очередной залп почти безобидно стучит по поднятым щитам врагов. Рядом опцион отхлебнул из фляги — и Лусий понял, что у него тоже пересохло во рту.

Напомнил себе — баллистарии спокойны. Августа спокойна. Всё идёт как должно.

Стрелки всё ещё берут прицел выше голов противника.

Они всё ещё бьют лёгкими болтами.

Они ещё даже не начинали…

* * *

Янто Коллин больше не командовал ополчением. Оно разрослось и нашлись другие вожди, включая его непосредственного достославного начальника. Августа, однако, не обошла назначением, но доверила ему карагон. Хорошее греческое слово, которое звучит куда солидней и почётней, чем обоз и куда цивилизованней, чем между делом оброненное августой «вагенбург», от которого за версту несёт то ли саксами, то ли франками, то ли вообще готами или алеманнами. Впрочем, понятно было и оно — «бургом» римляне, в отличие о германцев, называют не укреплённое селение, а, наоборот, отдельно стоящее укрепление меньше форта. Часто — просто жилую башню с гарнизоном. Сейчас у него в подчинении были повозки, а при них — возницы и стрелки-аконтисты, в повозках же был запас плюмбат и дротиков — всё, что успели наскрести и сделать. На каждой заранее установлена тренога с креплением под ручную баллисту. Борта, тыл и верх каждой укрыты воловьей кожей или толстым войлоком. У каждой есть надёжные стопоры, чтобы враг не мог её, просто, навалившись, оттолкнуть.

Работёнка, конечно, попахивала навозом, лихости и подвига в ней не было никакого, но делать её было надо. При назначении Августина напомнила Янто о его семье — отца малых детей ей никак не хотелось ставить в первый ряд — и о том, что должность начальника над карагоном, согласно «Стратегикону» Маврикия, подразумевает собственное знамя.

В песнях его помянут как одного из вождей. Может, и в погодных хрониках запишут. Детям и внукам гордость и статус. Собственный значок — это звание сотника. Не центуриона регулярных частей, но не хуже вождей ополчения.

Противника Янто пока не видел вообще. Враг был где-то впереди и чуть внизу, скрытый то ли изгибом, переводящим вершину холма в его склон, то ли просто спинами пехотного строя. Ему, впрочем, разглядывать северян было совершенно не нужно. Разворачивание «фоссата» — временного лагеря, из которого можно будет вести осаду лагеря кередигионцев, от противника вообще никак не зависело.

То, что казалось просто обозом, быстро, почти мгновенно превратилось в укрепление. Повозки становились рядом, колесо к колесу, с глухим стуком опускали стопоры, возничие же спешно выпрягали волов. Считанные минуты скрипа осей, мычания, пыхтения и тяжкого дыхания людей — и готов вал квадратного временного форта со входами, в которые нельзя ворваться напрямую.