Шрифт:
Меж тем сатир аккуратно стянул с головы шапку, встал на четвереньки, прижал уши, изобразил на лице некую приветливо-подобострастную гримасу и аккуратно обнюхал морду пса. Собака перестала скалиться и тоже обнюхала сатира, сначала нос, а потом, уж как принято у собак, в районе хвоста. Затем Сатирик начал припадать на передние «лапы», будто приглашая поиграть. Пёс завилял хвостом и тоненько тявкнул. Сатир встал наконец на ноги и потрепал собаку по голове.
— Спускайтесь, Анаси Миходич, он вас не тронет, — прокричал он домовому.
На спуск с дерева Афанасий потратил времени примерно раз в десять больше, чем на принудительный подъём туда. Наконец он снова оказался на твёрдой земле.
— Погладьте его, Анаси. Так нужно, — каким-то непривычным тоном, не позволяющим возражений, сказал сатир.
Домовой аккуратно положил ладонь на тёплую мохнатую голову.
— Ах ты, лайка-пустолайка, по помойкам гончая… — грубовато, и меж тем ласково пробормотал домовой первое, что пришло на ум.
Дальше они пошли уже втроём. Пёс бежал впереди. Он то забегал в чащу кустов, тщательно вынюхивая там что-то, то выбегал на дорожку. Время от времени он оборачивался и смотрел, идут ли эти двое. А ведь всего несколько минут назад он был готов разорвать в клочья домового и сатира. И спасло их не только то, что Сатирик оказался таким отчаянным и находчивым. Их спасло то, что они не были людьми!
Пёс не любил людей, не любил настолько же сильно, насколько обожал когда-то. Женщин и детей он ещё готов был как-то терпеть, а вот мужчин ненавидел люто…
Это случилось таким же летом, как это, два года назад. Пёс жил тогда в дачном посёлке вместе со своими хозяевами, семейной парой с двумя детьми, и отзывался на кличку «Люкс». Он был из числа собак, невольно «не оправдавших доверие». Дело в том, что щенок, которого покупали «за сенбернара», вырос, действительно, в здоровенного пса. Только пёс этот оказался похож на сенбернара настолько же, насколько на кавказскую овчарку, дога и прочих собак крупных пород. Лохматый верзила ещё не понял, что он «бракованный товар». Он был верным товарищем по играм и защитником детям, провожал хозяйку на станцию и магазин… В общем, старался быть настоящим другом человека.
А потом наступила осень, и они уехали. Пёс ждал их несколько дней, лежа на крыльце опустевшего дома. Он верил, что хозяева вернутся. Видимо, что-то просто случилось…
Пёс очень волновался, настолько, что почти не вспоминал про мучительный голод.
Зарядили долгие холодные дожди, задувал пронизывающий ветер. Осень всё больше вступала в свои права. На крыльце стало невыносимо холодно. Пёс поднялся, толкнул носом калитку и побежал, куда глаза глядят. Буквально через минуту, к своему величайшему изумлению, он встретил на улице целую стаю себе подобных. Некоторых собак он знал ещё с лета: тут был эрдельтерьер Джим, дворняга Шарик, тигровый стаффордшир Рэмбо. Они были такие же замёрзшие, голодные… Но они были рады ему!
Так началась вторая жизнь неудавшегося сенбернара Люкса. В тот же день он узнал, что Джима бросили, так как, по мнению хозяев, он был уже слишком стар, чтобы возвращаться в город. Хозяин Рэмбо собирался надолго ехать за границу, а пристраивать куда-то собаку ему было некогда. Шарик же сам сбежал от живодёра-хозяина ещё весной и всё лето кормился на станции и в посёлке. Их всех объединяло одно: они больше не верили людям.
До самых морозов собачья стая жила в дачном посёлке, а потом приехали ОНИ.
Люкс на всю жизнь запомнил этих людей с ружьями, окровавленный снег, предсмертные стоны своих умирающих товарищей. Превозмогая боль, на трёх лапах, он долго бежал по заснеженному лесу. Пуля прошла насквозь, он буквально истекал кровью. Пробежав километра три, пёс ткнулся мордой в снег и заскулил, горюя о своих погибших друзьях.
Как он выжил тогда — непонятно. Но с тех пор пёс стал злобным одиночкой, не примкнувшим больше ни к одной стае. Почти два года он прожил один, в лесу, и лишь этим летом, изнемогая от кусачих слепней, вышел к городу. И в тот же вечер встретил этих странных двуногих. Почему ему захотелось им поверить? Пёс не знал. Но знал точно — они теперь его стая. Начиналась его третья жизнь.
Меж тем сатир и домовой шли и рассуждали, как назовут собаку. Верный себе Афанасий предложил вначале самые традиционные варианты: Полкан, Трезор, Пират.
Сатир отмёл все предложенные варианты разом. Домовой же был настолько благодарен ему за спасение собственной жизни, что не стал спорить.
— Хорошо, давай назовём его Гром, Сатирушка. Как тебе? Помнишь, как грозно он рычал? Словно гром рокочет за тучами, — сказал домовой и вздохнул. Ему отчего-то сразу вспомнилось, насколько уютно было в углу за шкафом в грозу. За окном громыхал гром, хлестал дождь, но хозяин был дома. А значит — всё хорошо…
— Гром, молнии… — сатир остановился и поскрёб пятернёй курчавый затылок. — Анаси Миходич, эврика! Гром, говорите? А давайте назовём его Зевсом! В моем мире дать такое имя собаке никому и в голову не придёт, а тут — можно… — насмешливому сатиру неимоверно понравилась идея «уколоть» таким образом всесильного и надменного бога-громовержца.
— Зевс… — позвал сатир тихонько.
Пёс обернулся и навострил уши. Новое имя ему понравилось.
Они шли по вечернему, таинственно шуршащему листвой парку уже втроём. Под мерно звучащие шаги Афанасий медленно погрузился в свои мысли. Эту привычку к неспешному внутреннему философствованию он приобрёл ещё дома, коротая вечера в своём углу. Вероятно, ею обладали в той или иной степени все домовые.