Сказав это, малолетний любитель пива вернулся к своей компании.

Домовой стоял, нахмуря густые брови, глядя то на бутылки за стеклом витрины, то на подростков, которые курили и неестественно громко гоготали над шутками друг друга, то на сторублёвку, зажатую в кулаке. Он внутренне корил себя за то, что взял деньги у мальчишки. Взял, потому что растерялся и от неожиданности, но ведь взял же! Афанасий ещё минуту постоял так, решая для себя что-то окончательно, потом аккуратно расправил и переложил в другой кулак чужие деньги, достал свою мелочь, что не взял у него не так давно, оскорбившись, Толик. Набралось рублей двадцать — двадцать пять. На эти деньги он купил бутылку газировки, конфеты в ярких обёртках и позвал разболтанного подростка. Тот подошёл.

— Вот что, милок, — произнёс домовой назидательным тоном, — пиво юным отрокам пить не надобно. И курить, к слову, тоже. На-ка, я вам тут купил на всех… Да, и деньги забери обратно. Деньги, чай, не твои, а мамкины…

Подросток не дал ему договорить.

— Да отвали ты со своими конфетами! Деньги давай! — он грубо выхватил у домового сторублёвку и, удаляясь, прошипел: — Козёл…

Подойдя к ожидающим его сверстникам, подросток, видимо, рассказал им о конфетах. Его приятели отреагировали бурно: один визгливо крикнул издали домовому ещё что-то оскорбительное, другой сделал неприличный жест. Разрядившись таким образом, подростки направились в сторону следующей остановки. Там тоже наверняка был ларёк.

Афанасий же остался стоять, ссутулившись и безвольно опустив руки. Вид у него был очень подавленный.

— О-хо-хо, ох беда, беда… — бормотал домовой.

Сатир, держа за истёртый ошейник Зевса, подошёл к своему товарищу. Сатирик легонько боднул домового рогатой головой в плечо, а пёс лизнул ему кисть правой руки.

Сова покинула крышу и опустилась на грязный асфальт у ног Афанасия.

— Спасибо вам… — Афоня смахнул нечаянную слезу. — Спасибо вам, друзья мои сердечные.

И наши герои, ещё более сплочённые, продолжили свой путь. Они снова шли вдоль дороги, а миссис Стрикс летела чуть впереди. Машин стало меньше, воздух заметно очистился от гари, и стало легче дышать. Было уже совсем темно. На небе зажглись городские, тусклые звезды. Вдруг сова громко ухнула, вернувшись, сделала медленный круг над домовым, сатиром и собакой.

— Вижу наш второй ориентир, дойдёте до перекрёстка, повернёте направо, там будет стройка. Давайте быстрее, дорогие мои. Подожду вас там, — сказав это, сова растворилась во тьме.

Дойдя до освещённого одиноким фонарём перекрёстка, троица, согласно совиному указанию, повернула направо. Переулок, где они оказались, был тих и пустынен.

Его пыльный асфальт странно отражал и усиливал звуки: старческое шарканье ног домового, цоканье копыт сатира и собачьих когтей. Асфальт словно запоминал эти звуки, как что-то редкое, ценное для него. Переулок был совершенно безлюдным и сейчас, ночью, казалось, что тут так всегда. В конце переулка был небольшой мостик, перекинутый через некую грязную канавку, которая когда-то, вероятно, была ручьём.

За ручьём переулок заканчивался тупиком, а вернее, дощатым забором. За ним, вероятно, и располагался второй ориентир, стройка. Подойдя поближе к мосту, путники спугнули дремавшую в канавке крякву, которая с истеричным, противным и комичным одновременно, кряканьем унеслась в ночь.

— Надо же, и как не мерзко этой утке жить тут, — произнёс задумчиво домовой, разглядывая плавающие в грязной воде пивные банки и обрывки газеты. — Впрочем… Весь их город — сплошная сточная канава, зловонная и недобрая!

Друзья вступили на мост и гуськом пошли по нему. Ржавое железо под ногами так нещадно грохотало, что казалось — ещё немного, и зажгутся окна в домах переулка и кто-нибудь крикнет: «Ночь на дворе! Не мешайте спать! Шляются тут всякие…»

Но ничего такого не происходило. Путники спокойно миновали шумный мост и вышли на небольшую площадку, от которой убегали в темноту две тропинки. Одна бежала вдоль забора вправо, другая, соответственно, влево. Домовой поднял глаза и увидел на заборе некий тёмный предмет. Сова, как и обещала, ждала их. Только Афоня хотел обратиться к пернатому лоцману их небольшой экспедиции, дабы посоветоваться, куда идти дальше, налево или направо, как сзади кто-то тоненько тявкнул. Домовой, не ожидавший от могучего Зевса такого писку, удивлённо посмотрел на пса. Но сам пёс был удивлён не меньше. Он напряжённо принюхивался к темноте и поводил ушами. Тут из норы под мостом на площадку выбрался лопоухий рыжий щенок. А за ним — ещё и ещё…

Целый собачий выводок, всех возможных мастей: чёрные, чёрные с белыми пятнами, чёрные с рыжими подпалинами и один — совершенно белый. Рыжий первопроходец, видимо, самый бойкий и сообразительный, тявкнул ещё раз, а затем быстро и решительно, насколько это позволяли его толстые, заплетающиеся на каждом шагу лапы, подбежал к Зевсу. Малыш задорно посмотрел на грозного великана снизу вверх, забавно поворачивая при этом голову, то в одну сторону, то в другую, и бесцеремонно ткнул его носом. Щенок, видимо, так здоровался, а заодно приглашал поиграть. Взрослый пёс, судя по его виду, был мало расположен к общению, а уж тем более к играм. Зато ко всему вышеперечисленному был весьма расположен другой юнец, рогатый.

— Ой, какие… — с тихим восторгом в голосе проблеял Сатирик, опускаясь, как раннее перед Зевсом, на все четыре конечности. Правда, тут эффект был совсем иным: на него обрушилась щенячья лавина. Щенки, а их было не менее дюжины, толкались, пихались, норовили лизнуть Сатирика в нос, хватали его своими молочными зубами за одежду. Излишне говорить, что сатир моментально скормил им весь запас сухарей. Минуты примерно за полторы, как показалось домовому. Афоня начал было ворчать насчёт неприкосновенного запаса, но сидящая на заборе сова мягко остановила его: