— Дела… — протянул старик.

Довольно протянул, потому как разговор гостьи вели сердитый, а хлеб-то преломили. Даже ушастая.

Немайн оглядывалась вокруг — на низенькие стены, которые, в отличие от стен хаток арендаторов ей кулаком было не прошибить — просто потому, что набивка между опалубкой в них была залита известковым раствором, и от дождей они не расплывались, а год от года становились крепче. На крепкие дубовые двери. На свежую солому на крыше, которую, случись пожар или враги, недолго сбросить. На крепкие столбы возле очага, к которым был привешен котёл с варевом. На стены, украшенные оленьими рогами.

— А на кабанов не ходите? — жадно спросила Эйлет.

Старейшина оглянулся на рога. Хитро прищурился.

— А что кабаны? Если какой взялся за потравы, так положить ему нарубленных овощей, соли — сам придёт в сети. Я, при всей моей немощи, так трёх секачей за этот год поймал. Хорошая вышла прибавка к каше.

Кивнул на котёл.

Снова посуровел.

— Так зачем приехали? Особенно, — он ткнул пальцем в сторону Немайн, — ты. Кто такая, нам уже птица на хвосте принесла.

Сида пожала плечами. Дневной свет из двери и пламя очага превращали её косу в живую змею из крови.

— И что нынче врут птицы?

— Что ты — не та самая.

— То есть ты считаешь меня божеством, но задаёшь вопросы и пытаешься выгнать?

— Выгнать — нет. Я, в отличие от многих, старого обычая держусь. Кого покормил — гость. А вот понять, надо ли выгонять детей и баб помоложе пересидеть тебя у соседей, надо.

Немайн посмотрела на спутниц, на кончик косы, и свет как-то так сыграл, что коса словно бы кивнула слегка.

— Хочу я понять нынешнюю жизнь. Не постичь до глубин, за которыми тишина, а сообразить, как с вами уживаться, и стоит ли это делать. Ну и по нынешней службе — на что можно рассчитывать, на что надеяться, из-за чего беда будет.

— То есть будешь тут ходить, задавать под руку внезапные вопросы и пыриться на всё подряд? У нас не то, что молоко поскисает, мы сами скиснем!

— Не скиснете. С такими очагами вы уже прокоптились побольше, чем кемайская скумбрия. Почему нельзя сделать хотя бы камин, если уж печь и гипокауст дороги или сложны?

Старейшина вздохнул.

— А потом ты спросишь, почему мы дома даже не штукатурим, почему кроем соломой или торфом, а не дранкой или сланцем, почему делаем земляные стены на растворе, а не кладём пилёный камень, и почему не подстилаем пол сеном.

Немайн посмотрела под ноги.

Пол был каменный — набранный из окатанной речной гальки, подобранный камешек к камешку и утоптанный так, что проще римскую мозаику расковырять, чем выбить из него самый слабо держащийся камешек.

— Ой, — сказала сида. — И правда, пол хороший. То есть можно лучше, но я и такого не ждала!

— Это только у меня сделали, — сказал старейшина. В тоне просквозила неуклюже скрываемая гордость. — У остальных тут простой, глинистый. А мне, надеюсь, уважение оказали.

— А почему дома не штукатурят и не красят, это тебе и я скажу, — снова встряла в беседу Анна. — Не хотят быть похожими на слуг Кедивора. Тем-то, кто живёт поближе к поместью, господин выдал готовые домишки. Вот те самые, штукатуренные-крашеные, с крышами из вражеского сланца и стенами из слипшегося торфа.

— А тем, кто подальше, — заметила невестка старейшины, — Кедивор арендную плату снижает, если домик крыт сланцем, отштукатурен и побелён. И с каждого камина!

— Щедро.

— Ну, ему нравится вид. Зато нам не нравится, если наши дома выглядят, как у голи перекатной, безземельной, а то и рабов. Потому и строим по-дедовски. Жить-то можно! Сами в таких выросли.

— Главное, что никто, проезжая, не скажет: «А, белёные дома. Всё ещё владения Кедивора». Такое, знаешь, раз случится, два случится, а потом доказывай, что сидишь на своей земле, сколько бы уж её ни было!

Немайн погладила косу. Казалось, что та, словно кошка, ластится к руке хозяйки. Кивнула.

— Вот ты и ответил сразу на много вопросов, — сказала. — И ничего, не замучился.

— А место переночевать найдём, — сказал старейшина. — Вот как раз на месте молодых, кто сейчас на летних пастбищах. Только у нас нет этих ваших городских отдельных комнаток.

Если он хотел избавиться от древней богини, используя её стыдливость, это он зря. Странная мысль: уж если кто и привык к старинным жилищам, так это «та самая» Немайн. Эйлет решила, что это именно проверка на подлинность богини… и Августина Флавия Ираклия легко доказала, что прозвища Немайн она вполне заслуживает. Бровью не повела. А зачем, если во вьюке, среди прочего, есть замечательная плотная туника, по размерам превосходящая иной шатёр?

Спать же придётся по-очереди.

Деметы, всё-таки, тоже бритты. Могут предать.