Шрифт:
— Зоя Петровна.
— Что Зоя Петровна? Я тебе двадцать лет банкеты держала. Я знаю, как это работает. Гость пошёл, стол накрыт, живи. Ты сейчас не женщина, которую бросили. Ты организатор, у которого заказ на миллион двести предоплаты. Вот и организуй. — Она принесла мне чашку от Бориса и поставила на договор, прямо на пункт 7.3. — А плакать будешь потом. В отпуске. Я тебе путёвку куплю в Анапу, с их же денег.
Я засмеялась, впервые за сутки. Кофе у Бориса получился горький и жидкий, но горячий.
Правило организатора номер девять: эмоции клиента это твоя работа, а твои собственные эмоции это твоя проблема. Я его когда-то придумала для ассистентов, которые плакали на чужих свадьбах. Оказалось, оно и для меня годится.
Алина позвонила в субботу утром, с незнакомого номера, и я взяла трубку, не подумав.
— Кать, это я, — сказала она. — Не бросай трубку, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить. Не по работе. То есть и по работе тоже. Можно я приеду?
Я хотела сказать «нет». Я сказала:
— Я в агентстве до двух.
Она приехала в половине одиннадцатого. Зоя Петровна у окна сказала: «Сандалии бежевые, тонкий каблук. Это она», и ушла в подсобку, громко гремя коробками, чтобы мы понимали, что она там и всё слышит. Алина спустилась по нашим четырём ступенькам, огляделась, посмотрела на Бориса, на фикус, на наши стены, обклеенные фотографиями чужих свадеб, и сказала:
— Уютно у тебя.
— Спасибо.
Она села на стул для клиентов, тот самый, на котором вчера сидела Зоя Петровна, и положила на колени сумку, светлую, кожаную, с маленьким золотым замочком. Она теперь вся была такая: светлая, гладкая, дорогая, с маленьким золотым замочком. В школе она носила свитера, которые ей вязала бабушка, и стеснялась их, и я отдавала ей свои джинсы, потому что у неё не было своих нормальных джинсов, а я выросла из них в девятом классе. Она тогда была ниже меня на голову и тоньше в два раза. Теперь она была почти моего роста, если считать каблуки.
— Кать, — сказала она. — Мы взрослые люди. Давай красиво.
— Что значит красиво?
— Ну… без сцен. Без вот этого всего. — Она сделала неопределённый жест рукой с кольцом, и камень опять полыхнул синим. — Я понимаю, как тебе это всё. Мне тоже, поверь. Я вчера весь день думала, может, найти другое агентство, может, Вера Павловна согласится… Но она уперлась. Ты же её знаешь. Если она что решила, всё.
— Я знаю.
— И Макс говорит, ему всё равно.
Я ничего не ответила. Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, попало или нет.
— Я не знаю, почему ты тогда перестала со мной разговаривать, — сказала она тихо. — Ты не объяснила. Просто пропала. Я думала, может, я что-то не так сделала. Потом поняла: Макс. Ты увидела нас вместе. Кать, я клянусь, мы с ним до маминого инсульта даже не общались. Я к Вере Павловне ездила все эти годы, ты же знаешь, мы с ней дружили, она мне как вторая мама. А потом его вызвали, и… так получилось. Я не хотела. Я долго не хотела. Мне казалось, это предательство. Но прошло четыре года, Кать. Четыре года. Ты сама говорила, что тебе всё равно, что он для тебя умер.
Я говорила. Это правда. На кухне у меня, через год после всего, с Мишей на руках, я сказала Алине: «Он для меня умер». Я тогда так думала.
— Ты ни в чём не виновата, Аль, — сказала я. Это было вежливо и неправда, и мы обе это знали.
Она кивнула, как будто приняла подарок, который ей не очень нравится.
— Спасибо. — Она помолчала и вдруг понизила голос, наклонилась ко мне через стол. — Как Миша?
У меня внутри что-то сжалось, как пружина в старом механизме.
— Нормально.
— Ему же шесть уже? В школу скоро?
— В сентябре.
— Кать… — Она коснулась моей руки кончиками пальцев, прохладными, как вчера. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Макс знает, что у тебя ребёнок. Он… ну, ты помнишь, что он тогда сказал. Он не изменился. Он не будет ничего спрашивать и не будет лезть. Тебе не надо бояться. Правда. Я просто хотела, чтобы ты это знала.
Я убрала руку.
— Я не боюсь.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Это правильно.
Потом мы говорили о работе. Она открыла в телефоне заметки и стала перечислять: сто сорок гостей, может, сто пятьдесят, торт трёхъярусный, без мастики, мастика это колхоз, цветы белые и пудровые, никаких лилий, ведущий не тамада с конкурсами, а интеллигентный, с юмором, музыка живая, струнный квартет на церемонию и кавер-группа на вечер, видеограф у неё свой, знакомый, она сама с ним договорится. Фотограф на моё усмотрение. Платье она уже выбрала, второго июня, в понедельник, примерка, в салоне «Белый шифон» на Варварке.
Я записывала и кивала. На слове «Белый шифон» ручка у меня на секунду остановилась. Я свое платье семь лет назад выбирала именно там. Салон был хороший, известный, туда ходила половина невест Нижнего. Может, ничего это не значило.
— И площадка, — сказала Алина, закрывая заметки. — Я хочу «Откос». Мы завтра можем съездить посмотреть?
— Можем, — сказала я. — Если хочешь, я покажу ещё пару мест. Есть хороший загородный клуб в Подновье, с шатром у воды, и…
— Не надо. Я хочу «Откос».