Шрифт:
В воскресенье в полдень мы стояли в Белом зале «Усадьбы на Откосе».
Усадьба стояла над Волгой на Верхне-Волжской набережной, в бывшем особняке какого-то пароходчика, отреставрированном так старательно, что от прежнего особняка, кажется, остались только колонны да лепнина на потолке. Белый зал был на втором этаже, с паркетом ёлочкой, высокими окнами в пол и выходом на длинную открытую террасу, откуда было видно Волгу, мост, луга на том берегу и далеко-далеко, в дымке, какие-то трубы. Семь лет назад мы стояли здесь с Максом в апреле, когда за окнами ещё лежал серый снег, и он сказал, что с такой террасы надо запускать воздушных змеев, а я сказала, что воздушных змеев запускать на свадьбе нельзя, это примета к разводу, и он спросил, кто придумал такую примету, и я сказала, что я, только что. Мы тогда хохотали, и администратор Лариса смотрела на нас с умилением.
Лариса и сейчас была здесь. Постаревшая, ещё более полная, с тем же бейджиком и тем же умилением на лице, хотя теперь оно, кажется, было приклеено к нему навсегда, как вывеска. Она вышла нам навстречу, раскинув руки.
— Екатерина Сергеевна! Сколько лет! — Она пожала мне руку обеими своими, мягкими и тёплыми. — Вы же у нас, господи, когда это было… Вы же у нас свадьбу бронировали! Я помню, помню, вы ещё такая пара красивая были, жених высокий, я ещё сказала…
— Лариса, — сказала я очень спокойно. — Это Алина. Невеста. Она хочет посмотреть Белый зал на двадцать первое июня.
Лариса посмотрела на Алину. Потом на меня. Потом снова на Алину. В её голове, кажется, медленно и со скрипом поворачивались какие-то шестерёнки, но выражение лица оставалось прежним, умилённым, потому что ничего другого оно уже не умело.
— Конечно, конечно, — сказала она. — Проходите. Двадцать первое у нас как раз свободно, такая удача.
Алина прошла в зал, медленно, оглядываясь, касаясь пальцами спинок стульев, будто проверяла, нет ли на них пыли. Она подошла к окну, постояла, посмотрела на Волгу. Потом вышла на террасу и встала у перил, ровно в том месте, где семь лет назад стояли мы с Максом, и я подумала: совпадение. Это самое красивое место на террасе, там стоят все.
— Церемонию хочу здесь, — сказала Алина, не оборачиваясь. — На террасе. Арка вот тут, у перил, чтобы за спиной была Волга. Стулья в два ряда, проход по центру.
Я записала. Арка у перил, Волга за спиной, стулья в два ряда, проход по центру. Я не смотрела в свои старые записи семь лет, они лежали в коробке на антресолях, под зимними сапогами. Мне и не надо было смотреть. Я помнила их наизусть. Арка у перил, Волга за спиной, стулья в два ряда, проход по центру.
— Банкет в Белом зале, — продолжала Алина, вернувшись в зал. — Столы круглые, по десять человек. Президиум не надо, это пошло, мы с Максом сядем за отдельный маленький стол у окна. Вон у того.
Она показала на второе окно слева, и у меня по спине прошёл холод, как сквозняк из открытой двери.
Маленький стол у второго окна слева. Без президиума, потому что это пошло. Я сама это придумала, семь лет назад, и Лариса тогда сказала, что так никто не делает, а я сказала, что значит, мы будем первыми. Алина была тогда со мной на просмотре. Она сидела вон на том стуле, у колонны, ела конфету из вазочки и говорила: «Кать, ну ты прям режиссёр».
Я подняла глаза от блокнота. Алина стояла у второго окна слева и смотрела на меня. Не на Волгу, не на зал, а на меня. Лицо у неё было спокойное, вежливое, немножко усталое, как у невесты, которая выбрала наконец место и теперь думает о следующем пункте в списке.
— Ты что-то записала не так? — спросила она.
— Нет, — сказала я. — Всё записала.
Лариса уже несла договор на бронь. Алина подписала его не глядя, размашисто, с завитушкой на конце фамилии. Крылова. Я помнила, как она учила эту завитушку в седьмом классе, тренируясь на обложках тетрадей, потому что прочитала где-то, что подпись с завитушкой бывает у успешных людей.
На обратном пути, в такси, она сказала:
— Кать, а песню для первого танца я выбрала. Пришлю тебе ссылку, передай музыкантам, пусть разучат.
— Хорошо.
— Это сюрприз для Макса. Он не знает. Ты ему не говори.
— Не скажу.
Она прислала ссылку вечером, когда я укладывала Мишу и читала ему вслух про ледокол «Ленин» из книжки, которую он выпросил в библиотеке. Телефон пиликнул на тумбочке, и я, не прерывая чтения, скосила на него глаза и увидела превью ссылки.
Евгений Дога. Вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь».
— Мам, — сказал Миша. — Ты чего остановилась? Там дальше про атомный реактор.
— Сейчас, зайчик.
Я дочитала ему про атомный реактор. Я не помню ни одного слова из того, что прочитала. Миша уснул на середине главы, обняв книжку, а я сидела на краю его кровати, в темноте, и держала в руке телефон, экраном вниз, как держат что-то горячее.
Этот вальс я выбрала семь лет назад. Тайно, сюрпризом. Однажды, в самом начале, Макс рассказал мне, что под эту музыку его дедушка с бабушкой танцевали на своей серебряной свадьбе, а он, маленький, сидел под столом и смотрел на их ноги, и это было самое счастливое, что он помнил из детства. Он рассказал это один раз, мимоходом, и, наверное, сам забыл, что рассказал. А я запомнила. Я заказала музыкантам этот вальс на первый танец и никому не сказала. Никому, кроме свидетельницы, которая должна была знать тайминг, потому что ей надо было вовремя подать мне знак.