Шрифт:
Вера Павловна засмеялась. Я никогда раньше не слышала, как она смеётся. За три года, что мы с Максом были вместе, она улыбалась часто, но смеялась редко, и уж точно не так, тихо, почти беззвучно, прикрыв рот здоровой рукой.
— Максимушка в детстве тоже утку не ел, — сказала она. — Говорил, она жирная. А потом распробовал. Сейчас за уши не оттащишь. Правда, Максим?
Макс поднял голову от тарелки и посмотрел на неё. Потом на Мишу. Потом снова на неё.
— Правда, — сказал он.
— А вы кто? — спросил его Миша вдруг.
Это был первый раз, когда он к Максу обратился. До этого он его вообще как будто не замечал, как дети не замечают взрослых, которые ничего им не говорят. Макс помолчал секунду.
— Я жених, — сказал он.
— А, — сказал Миша. — Это значит, вы женитесь на тёте Алине?
— Да.
— А зачем?
Алина засмеялась, звонко и неестественно. Вера Павловна опустила глаза в тарелку, и уголок рта у неё дрогнул. Я сказала «Миша» тем голосом, каким говорят «Миша, прекрати», но он не прекратил, потому что ему было шесть, и ему правда было интересно.
— Ну, люди женятся, когда любят друг друга, — сказала Алина. — Когда хотят быть вместе всегда-всегда.
— А моя мама с папой не успели пожениться, — сообщил Миша, отрезая себе ещё кусочек утки. — Потому что папу срочно вызвали на Северный полюс. Он полярник. Он там работает на станции и спасает белых медведей.
Стало тихо. Только официант в дверях звякнул подносом о косяк, и Лариса шикнула на него.
Я не смотрела на Макса. Я смотрела на Мишу и думала, что сейчас, вот сейчас, он скажет ещё что-нибудь, и я не смогу его остановить, потому что любая попытка остановить будет выглядеть так, будто я что-то скрываю. Хотя я ничего не скрывала. Макс знал. Он знал всё семь лет. И он сидел напротив моего сына и ел утку, и ему было всё равно, ему было настолько всё равно, что он даже не поднял глаз.
Он и правда не поднял глаз. Он смотрел в свою тарелку, где лежал недоеденный кусок утки, и держал вилку так, что вилка, кажется, вот-вот должна была согнуться.
— Как интересно, — сказала Вера Павловна тихо. — А сколько тебе лет, Мишенька?
— Шесть. А в марте будет семь. Шестого марта. А в сентябре я иду в школу, в первый «А». Там учительница Ольга Николаевна, мы с ней уже знакомились, она хорошая, только у неё очень длинные ногти.
— Шестого марта, — повторила Вера Павловна. И больше ничего не сказала.
Я заметила, что Макс положил вилку. Очень аккуратно, параллельно ножу, как кладут приборы, когда закончили есть, по всем правилам этикета. Он посмотрел на часы, сказал: «Простите, мне надо позвонить», встал и вышел на террасу. Дверь за ним закрылась мягко, без стука.
— Макс сейчас под таким давлением, — сказала Алина, ни к кому не обращаясь. — Тендер этот в Кстово… Кать, а давай десерты? Лариса, можно десерты?
Десерты принесли. Медовик с солёной карамелью, панакота с облепихой, шоколадный торт с теми самыми шоколадными шариками, ради которых Миша согласился ехать. Миша съел свой кусок торта, потом половину моего, потом, с разрешения Веры Павловны, половину её. Алина пробовала десерты маленькой ложечкой и говорила, что медовик слишком сладкий, а панакота «то, что нужно». Я записывала.
Через стеклянную дверь мне было видно террасу. Макс стоял у перил, спиной к нам, и не звонил. Телефон он держал в руке, но не подносил к уху. Он просто стоял и смотрел на Волгу, на мост, на розовые облака, которые за это время стали лиловыми, и не двигался. Он простоял так всё время, пока мы ели десерты. Минут двадцать.
Я не понимала, что с ним. Он знал. Он знал шесть лет, что у меня ребёнок. Он сказал, что это моя проблема. Что изменилось сейчас? То, что он увидел этого ребёнка живьём? Что ребёнок оказался не абстрактной «проблемой», а мальчиком с вихром на макушке, который считает утку курицей с характером? Мне хотелось выйти на террасу и спросить. Мне хотелось выйти на террасу и толкнуть его через перила. Я не сделала ни того, ни другого. Я записывала в блокнот: «Медовик: уменьшить сахар в креме. Панакота: ок. Шоколадный: на детский стол, если будут дети».
Алина в какой-то момент тоже посмотрела на террасу. Долго, внимательно, как смотрят на прогноз погоды, когда собираются в дальнюю дорогу. Потом повернулась ко мне.
— Кать, слушай, а Мишу никто не ждёт? Уже девятый час. Ему, наверное, спать пора. Может, ты его отвезёшь, а мы тут с Ларисой по меню добьём? Я тебе всё потом пришлю, что решили.
Это было разумно. Это было заботливо. Это было именно то, что сказала бы на её месте любая хорошая знакомая. И я, наверное, согласилась бы, если бы не одно. Алина торопилась. Она говорила спокойно и ласково, но она торопилась, я видела это по тому, как она постукивала ногтем по ножке бокала. Тук-тук-тук. Она делала так в школе перед контрольными. Перед всеми контрольными, к которым была не готова.
— Спасибо, — сказала я. — Мы ещё не обсудили напитки. Это десять минут.
— Я сама обсужу.
— Это моя работа, Аль.
Вера Павловна вдруг положила свою здоровую руку Мише на плечо.
— А Миша мне ещё не рассказал про белых медведей, — сказала она. — Расскажешь, Мишенька? Пока мама с тётей Алиной про вино говорят?
Миша просиял, открыл блокнот на нужной странице и начал рассказывать, что у белого медведя кожа чёрная, а мех на самом деле прозрачный, а белым кажется, потому что отражает свет, и что медведь может учуять тюленя за полтора километра, и что самый большой белый медведь весил тонну, ну почти. Вера Павловна слушала, кивала и смотрела на него. Не на блокнот, а на него. На его лицо, на вихор на макушке, который не приглаживается никакой водой, на то, как он хмурится, когда вспоминает трудное слово, сдвигая брови к переносице так, что между ними появляется маленькая вертикальная складка.