Шрифт:
— Потому что это мамин подарок, — сказал я. — Пусть будет, как она хочет.
— А если она хочет не того, чего хочешь ты?
— Аль. Я сказал: всё нормально.
Она снова отвернулась к окну. Я видел в отражении стекла её лицо, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые пересчитывают в уме что-то очень важное и боятся сбиться.
Я тогда подумал, что она ревнует. Что ей неприятно. Что любой невесте было бы неприятно, если бы её свадьбу организовывала бывшая жениха, да ещё и бывшая подруга, которая перестала с ней разговаривать два с половиной года назад без всяких объяснений. Я об этом знал. Алина рассказывала, что Катя однажды просто перестала брать трубку, и что она, Алина, так и не поняла почему, и плакала, и потом решила, что не будет навязываться. Я подумал, что Алине больно, и положил руку ей на колено, и она накрыла мою руку своей.
Я много чего тогда подумал. Почти всё было неправдой.
Вечером я поехал к маме.
Она жила всё в той же двушке на Белинского, в доме с аркой, где я вырос, и наотрез отказывалась переезжать ко мне, к нам, в новую квартиру на Нижневолжской набережной, где из окон видно Волгу, а в подъезде есть консьерж и лифт. Она говорила, что в её возрасте лифт это для слабаков, а консьерж это для шпионов, и что она будет жить там, где её знают соседки. После первого инсульта, три года назад, у неё отнялась правая сторона, и полгода она училась заново держать ложку, а потом ходить, а потом писать, и Алина ездила к ней каждый день, а я по вечерам. Потом мама встала, с тростью, но встала, и даже начала снова печь свои пироги с капустой, кривые, но вкусные. А в декабре, перед самым Новым годом, её снова увезли на скорой, и врач сказал «микроинсульт» и «звоночек», и я сидел в коридоре областной больницы на Родионова до утра, а потом поехал в ювелирный на Покровке и купил кольцо.
Я не скажу, что сделал предложение только из-за мамы. Но я скажу, что сделал его тогда, в декабре, а не через год, потому что мама сказала мне в больнице, слабым ещё голосом, держа меня за руку здоровой левой: «Максимушка, я хочу увидеть тебя устроенным. Не одним». И я подумал, что Алина хороший человек, что она три года была рядом, что с ней тихо и надёжно и что, может быть, это и есть то, что взрослые люди называют любовью, а всё остальное было глупостью и молодостью. Я рассчитал это, как рассчитываю каркас. С запасом.
Мама открыла мне дверь сама, не дожидаясь сиделки, и пошла на кухню, стуча тростью по паркету. На кухне пахло капустой и дрожжами, на столе стоял пирог под полотенцем, на подоконнике в банке с водой торчали ветки сирени, которые соседка тётя Шура наломала во дворе.
— Садись, — сказала мама. — Ешь. Ты бледный.
— Мам, я по делу.
— Сначала ешь, потом дело.
Я сел и съел кусок пирога, потому что спорить с ней было бессмысленно, и только когда она налила мне чай в чашку с отбитой ручкой, которую не выбрасывала уже лет двадцать, я сказал:
— Ты знала?
— Что знала?
— Кого твоя Нина Аркадьевна наняла.
Мама поставила чайник на плиту, медленно, аккуратно, левой рукой, и повернулась ко мне. Она маленькая, седая, с короткой стрижкой, и после болезни у неё немного опускается правый уголок рта, отчего кажется, что она всё время чуть-чуть усмехается. Может, она и правда усмехается. Я никогда не умел этого понять.
— Нина искала хорошее агентство, — сказала она. — Нашла. Я фамилий не спрашивала. Мне Нина сказала: девочка толковая, делает по-человечески, без цирка. Я ей доверяю. А что?
— Это Катя.
— Какая Катя?
— Мам.
Она помолчала. Потом села напротив и сложила руки на столе, здоровую поверх больной, как делала всегда, когда разговор был серьёзный.
— Зимина Катя? — спросила она.
— Да.
— Надо же. — Она покачала головой, и уголок рта у неё опустился ещё ниже. — Ну что ж. Значит, судьба.
— Мам, какая судьба. Надо найти другое агентство.
— Зачем?
Я не ответил. Мама смотрела на меня, и я видел, что она ждёт, и знал, что она ничего не спросит. Она никогда ничего не спрашивала. Семь лет назад, когда я пришёл к ней в понедельник вечером и сказал, что свадьбы не будет, она тоже ничего не спросила. Она только сказала: «Лучше не знать, Максимушка», и налила мне водки, первый и последний раз в жизни, и я выпил, и мы сидели вот так же на этой кухне до двух ночи и молчали.
— Договор подписан, — сказала она наконец. — Деньги заплачены. Нина говорит, девочка уже половину раздала подрядчикам, всё закрутилось. Это мой подарок, Максим. Я хочу, чтобы было красиво. И я хочу, чтобы делали те, кого выбрала я. Это моё условие.
— Мам…
— Это моё условие, — повторила она тем голосом, каким когда-то говорила мне, шестнадцатилетнему: «В одиннадцать дома, и это не обсуждается». — Ты взрослый мужчина. У тебя свадьба через месяц. Ты что, боишься девочку, с которой расстался семь лет назад?
— Я не боюсь.
— Ну вот и хорошо. — Она встала и пошла к плите, где засвистел чайник. — Тогда и говорить не о чем.
Я уехал от неё в десятом часу. Алина написала, что ляжет пораньше, голова болит, и что ужин в холодильнике. Я не поехал домой. Я поехал на работу, на Рождественскую, в старый купеческий дом, где мы с Глебом три года назад выкупили второй этаж и сделали офис с кирпичными стенами и большими окнами на Волгу. Охранник Петрович поздоровался со мной и не удивился. Я часто приезжал по вечерам.