Фэй нехотя отстранилась:

— Я что, по-прежнему должна верить, будто среди шифтеров это в порядке вещей? — с обвинением в голосе спросила она. — Мне стоит ждать, что Майка, Джунипер или кто-то ещё в любой момент засунет мне язык в глотку?

— Нет, — глухо прорычал я, накрытый внезапной волной жгучей ревности. Я безжалостно задавил её вместе с остальными животными инстинктами. «Просто целовать её. Делать ей приятно, и только», — твердил я себе. — Только я. И только с тобой.

Она недоверчиво прищурилась:

— И с какой стати? Я думала, вы, коты, все донельзя тактильные и мне не стоит принимать это на свой счёт.

— Ты… ты мне нравишься. Слишком сильно, — выпалил я как на духу. Просто блеск. Ровно так я и представлял себе это признание: посреди ночного леса, вжимая её спиной в сосновую кору, пока половина крови из организма скопилась в штанах. — Чёрт побери, Фэй, для тебя это наверняка звучит как бред. Ты решишь, что мы едва знакомы, и будешь абсолютно права, но…

Она закрыла мне рот ладонью.

— Нет. По правде говоря, я тебя понимаю. — Она взяла мою руку и прижала к своей груди, туда, где бешено колотилось её сердце, и я подумал, что сейчас сдохну от грёбаного разрыва аорты. — Вот что происходит, когда ты рядом. И если учесть, что к твоим феромонам я невосприимчива…

«Духи сами сплетают пути душ, которым предначертано найти друг друга», — едва не ляпнул я то, во что истово верил бы любой шифтер. «Вот почему ты — это ты, а я — это я: чтобы видовые различия не стали для нас преградой».

Но крохи рассудка во мне ещё уцелели, и я приберёг эти слова на потом. На то время, когда её перестанет пугать то, что для шифтеров было так же естественно, как дышать.

— Отлично, — хрипло отозвался я. — Мне чертовски нравится знать, что это моя заслуга, а не моего зверя. Снимай.

Я потянул её за край свитера. Она заколебалась лишь на долю секунды:

— Только если ты снимешь свою… — Одним слитным движением я стянул футболку через голову и швырнул её на землю. — Ого. Не успела и глазом моргнуть.

— Осторожнее с желаниями, цветочек. — Ухмыляясь, я стянул с неё свитер, оставив лишь в белой майке, сквозь которую теперь прекрасно видел её грудь. Торчащие соски натягивали ткань, и у меня так и зачесались руки. — Если замёрзнешь, только скажи.

Она шумно выдохнула:

— Не думаю, что это станет проблемой.

Нет, не станет. Стоя здесь, всё ещё в одежде, с разноцветными глазами и пылающими щеками, прижатая к дереву, Фэй Коваленко была, вне всяких сомнений, самым эротичным зрелищем в моей жизни. К этому моменту в штанах у меня бушевала не просто эрекция, а самая настоящая сосудистая катастрофа.

Я покрывал поцелуями её шею и слышал, как прерывисто она вдыхает, чувствуя, как мой каменный член упирается ей в бедро. После короткой заминки её руки скользнули вниз, но, когда она уже почти коснулась меня, я перехватил её запястья.

— Нет, — глухо прорычал я.

— Но…

— Не сегодня. — Я перехватил её запястья за спиной, зажав между её бёдрами и стволом дерева, и слегка сжал, давая понять, что двигать руками не стоит. — Поверь мне, так будет лучше для тебя же.

— Опять эта твоя чёртова снисходительность, которая… — Я скользнул губами по её подбородку, слизывая, лаская, упиваясь её вкусом. — Ладно, чёрт с тобой. Спорить нет сил.

По её беспокойным движениям — тому, как её бёдра тёрлись о мои ноги, невзначай задевая пульсирующую эрекцию, — я понял, что шея была одной из самых её чувствительных зон. Что ж, отлично: это было и моё любимое место.

Я запустил ладони под майку, скользнул выше и, чёрт возьми, словил настоящее короткое замыкание, когда пальцы сомкнулись на её обнажённой груди. Сжал её — мягкую, горячую, идеальную. Надавил большими пальцами на соски, и у неё вырвался жалобный стон. Этот звук прошил меня насквозь, ударив прямиком в пах и натянув нервы струной, и прежде чем я успел опомниться, из подушечек пальцев показались кончики когтей.

Я слегка оцарапал нежную кожу и сквозь зубы грязно выругался:

— Я хочу понежнее, клянусь…

— Я не просила тебя быть нежным, — сбивчиво перебила она. — Ты нравишься мне таким, какой есть. Вот так… ты заставляешь меня чувствовать себя живой.

И в этот миг до меня наконец дошло. Святая уверенность Фэй в собственной нереальности, в том, что она ничего не значит. Её податливость каждый раз, когда во мне вскипала дикая ярость.

Да как она могла чувствовать себя живой или настоящей, если этот мир даже не знал о её существовании? Её не было ни в одном реестре. Ей не давали жить так, как она заслуживала, к ней никогда не относились как к полноценному человеку. Ей не позволяли быть собой, чувствовать, общаться, дышать полной грудью. Её прятали, ломали и использовали всю её сознательную жизнь — настолько, что она искренне верила: умри она завтра…