Про утро в участке он тоже промолчал. Где-то около девяти появился психотерапевт, а ближе к полудню — нарколог. Оба сошлись на том, что ночной всплеск эмоций был проявлением абстинентного синдрома. С Андрея взяли подписку о невыезде и посоветовали обратиться в психоневрологический диспансер. Он и сам был не против. Да что там не против, в тот момент он был бы счастлив обнаружить, что сошел с ума и пригоршня нейролептиков для решения всех проблем была бы просто замечательным вариантом.

— Отец показывал тебе вырезки из газет? Ту папку, что лежала на антресоли?

— Да.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего.

— Но ты веришь в то, о чем там написано? А? Наверное, веришь, раз пошел со мной?

— Не знаю.

Туман, который на самом деле был низкими облаками, холодной моросью оседал на лицах, как если бы они стояли на дамбе, рядом со струями бьющей из стен воды. Так они дошли до Ступеньки Годзиллы. До первой ступени на пути вниз, самостоятельно преодолеть которую ребенок не в силах, а разумный взрослый не станет пробовать, потому что знает: там ему делать нечего.

Голос появился раньше, чем Андрей услышал его. Он молча витал в воздухе уже во время импровизированного митинга по случаю «возвращения к жизни», когда Андрей сидел на детском стульчике под тутовником и пил пиво. Но молчал. Позже молчание вылилось в повышенный интерес к дамбе, в желание перейти на другую сторону реки и еще много во что. Какими были его первые слова, сказать невозможно — он слишком долго и ловко прикидывался внутренним голосом самого Андрея, — но они точно имели побудительный характер.

Андрей давно больше не считал его собственным. Его инородность была очевидна, и Андрей очень надеялся, что голос исчезнет вместе со старухой. Но нет. Теперь он предлагал поразмыслить над последними словами покойной ведьмы. Над возможностью вернуть сына. Голос не был другом — слишком настойчивый и слишком властный. И у него был собственный интерес в этом деле.

Но разве интересы не могут совпадать?

После возвращения из полицейского участка Андрей часто задумывался над этим вопросом. Достаточно глубоко для того, чтобы правильно определить цену воскрешения сына. С того самого дня днем и ночью (и особенно ночью) в голове Андрея шла изнурительная борьба. Она не была похожа на обычные размышления, связанные с переходом от одного суждения к другому, напротив, это было напряженное оцепенение. Как будто две силы, заключенные в нем, вцепившись в глотки, молча душили друг друга.

Противостояние закончилось первого января нового года. Накануне он не пил и полночи провалялся без сна. Под утро заснул, и ему приснился поток огня, который рвался снизу вверх по каменному колодцу. Взрыв на выходе. Во сне он упал лицом в снег, и сверху ему на спину и на голову посыпались комья земли и камни.

Кто-то потряс его за плечо и сказал: «Вставай!»

Андрей проснулся и открыл глаза. В окно ярко светило солнце, и в голове тоже как будто просветлело. Сам он лежал раздетым и не укрытым на краю кровати. В комнате не было никого, тело само тряслось от холода.

Вставай.

Он с трудом привстал на локтях и увидел сверкающее белизной поле за окном, качели, капот «Авенсиса» и край одеяла, упавшего на пол. Ноги послушались не сразу, левую кололо, как будто ее сунули под иглу невидимой гигантской швейной машинки, а правая — ничего не чувствовала и почти не шевелилась. После нескольких неудачных попыток он все же встал, натянул на себя одежду и, не умываясь, вышел во двор.

Он еще не знал ни куда пойдет, ни что будет делать, но чувствовал, что время пришло. Ноги сами привели его в сарай.

Полутонные белые мешки с надписью «Еврохим» (и чуть ниже «Аммиачная селитра», и еще чуть ниже — в желтом треугольнике — «Осторожно! Взрывоопасно!») стояли рядком, вдоль стены. Андрей забрался на крайний мешок и подошел к ближайшему окну, расположенному высоко под потолком. Сквозь треснувшее запыленное стекло виднелся овраг, в котором он похоронил найденных в поле мертвых овец. Рама на окне оказалась (очень кстати) раскручена. Между створками лежали мертвые насекомые. Рядом с животными всегда бывает полно мух.

В старом мире кошара была не чем иным, как покосившимся от времени сараем, а в новом она была развилкой, залом ожидания и взлетной полосой.

Селитра или сушеные мухи?

Лежавшие перед ним маршруты были одинаково трудны и оба вели к одинокому дольмену на противоположной стороне горы. Где была магистраль к Океану Смерти, а где окольная тропа — понять было сложно, но любой приобретенный в этих кассах билет будет билетом в один конец.

Хватит тянуть. Либо ты сам все решишь прямо сейчас, либо время решит за тебя. Или это будет не время. Какая разница, кто? Важно, что не ты.