Шрифт:
Глава 4
Дверь заброшенного особняка стояла распахнутой.
До этого момента она была закрыта почти двадцать лет. По крайней мере так утверждали документы, охрана и два сторожа, которые получали деньги именно за то, чтобы никто не проверял, открыта ли дверь.
Надёжная система. Особенно если задача — сохранить тайну.
Мы подъехали к дому через десять минут.
Дмитрий ехал в моей машине. Лидия сидела напротив, Ксения — рядом со мной. Сергеевич остался в первой машине и уже кому-то звонил, требуя поднять архив правоустанавливающих документов. Аманда отказалась ехать, заявив, что старые дома плохо действуют на её настроение и суставы. Нинг вызвалась сопровождать нас, но её оставили на крыше форта под присмотром Либи.
Это решение далось тяжело.
Нинг обещала не поджигать дом. Я не поверил. Сергеевич тоже.
— Ты заранее знал, что дверь откроется? — поинтересовался Дмитрий, когда машина остановилась у заросшей аллеи.
— Нет.
— Но ты выглядишь так, будто ожидал.
— Я всегда выгляжу так, будто ожидал. Это экономит время на объяснения.
Дмитрий дёрнул щекой. Лидия даже не моргнула.
Ксения вышла первой. Она осмотрела двор, окна, линию деревьев и только потом позволила себе сделать шаг к крыльцу.
— Чужих приказов вокруг нет, — произнесла она.
— А внутри?
— Внутри слишком много старого.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который я могу дать, пока не войду.
Дом Свинякиных был большим, серым и откровенно злым. Не в магическом смысле. Просто его строили люди, которые не любили гостей: окна здесь считались признаком слабости, а коридоры делали так, чтобы чужак заблудился до того, как успеет попросить денег.
Кирпич потемнел от дождей. На фасаде висел герб Свинякиных — кабан с раскрытой пастью. Свирепым он не выглядел. Скорее недовольным качеством обслуживания.
— Ты хочешь вернуть себе это? — я оглядел дом.
— Да.
— Зачем?
Дмитрий спустился с крыльца и подошёл к гербу. Пальцы легли на каменную морду кабана.
— Потому что это дом моего отца.
— Ты уже говорил.
— Потому что это единственное, что осталось от моего рода.
— У тебя остались деньги.
— Не все.
— Остались документы, связи, знакомые, возможность купить другой дом и сделать на воротах точно такую же свинью. Если герб важнее удобства, можно заказать копию.
— Ты ничего не понимаешь.
— Тогда объясни. Я сегодня в хорошем настроении и могу выдержать ещё одну попытку.
Дмитрий убрал руку от герба.
— Здесь всё началось.
Слишком общая фраза. Такие фразы любят люди, которым нужно спрятать конкретный приказ внутри красивой дымовой завесы.
Лидия посмотрела на него. Не с нежностью. Скорее с проверкой.
— Что именно началось? — я перевёл взгляд на неё.
Она медленно выпрямилась.
— Его семья.
— Семья — не событие.
— Для некоторых людей этого достаточно.
— Для некоторых людей достаточно и пустого сейфа. Но я предпочитаю цифры.
Ксения резко повернула голову к Лидии.
— У неё есть шов, — произнесла она.
Лидия застыла.
Дмитрий шагнул к ней.
— Не трогайте её.
— Я её не трогала, — возразила Ксения.
— Вы смотрите на неё так, будто она преступник.
— Я смотрю на неё как на человека с чужим вмешательством в голове.
Лидия улыбнулась.
Улыбка была правильной. Слишком правильной. В ней имелись мягкость, усталость и ровно столько боли, сколько требовалось, чтобы собеседник захотел защитить её. Никакой лишней эмоции.
— У каждого человека есть вмешательство, — заметила она. — Воспитание, страх, любовь, привычка. Почему вы решили, что моё чужое?
— Потому что оно держится грубо, — Ксения коснулась пальцами виска. — Как заплатка на треснувшем стекле.
Лидия перестала улыбаться.
Я заметил, как её левый большой палец коснулся ногтя указательного. Один раз. Потом второй. Повторяющееся движение.
Нервный жест или сигнал.
В моей жизни эти вещи часто отличались только тем, кто смотрит.
— Ты управляешь Дмитрием? — поинтересовался я.
— Нет.
— Ты когда-нибудь управляла Дмитрием?
Лидия посмотрела на него.
Он стоял рядом, напряжённый, злой и готовый защищать её от обвинения, которое ещё не было сформулировано. Варианты выстраивались передо мной. В одном Лидия действительно давила на него. В другом она была связана с ним тем же приказом. В третьем оба играли для невидимого наблюдателя. В четвёртом Дмитрий сам хотел верить, что его заставили.
Последняя версия была самой неприятной, потому что часто оказывалась правдой.