Шрифт:
Именно тогда, когда я впервые увидел изъян в ее завораживающей красоте, я понял, что моя соседка и мечта сердца - существо, достойное жалости; тогда же впервые вспыхнул тот пожар, что горит во мне по сей день.
И вот тут история Кассандры Отис принимает дурной оборот.
Она жила одна там, на первом этаже. Тихая, замкнутая душа. Я никогда не слышал, чтобы она врубала музыку на всю катушку или хотя бы громко разговаривала. Я воображал, что бы она ни делала в уединении своего дома, это могло быть только таким же робким и мирным занятием, как она сама.
Но однажды появился парень. Тогда я решил, что это ее бойфренд. Хотя вел он себя не очень-то по-бойфрендовски - если судить по тому, как это представлял себе десятилетний я. Мне казалось, что парни делают приятные вещи: дарят девушкам конфеты и поцелуи, говорят, что они красивые. Кэсси, похоже, ничего такого от этого типа не получала.
Впервые он появился, когда мне было десять. Звали его Брент. Я не забуду это гребаное имя, пока жив. То, что он вторгся на территорию моих мальчишеских грез, - ничто по сравнению с настоящей бедой, которую он в итоге причинил.
Здоровенный мужик, не меньше шести футов пяти дюймов[12], выше Кэсси больше чем на фут. И весил, наверное, почти втрое больше нее[13].
Крутой парень. Реально гребаный крутой парень.
Очевидно, я возненавидел этого гада. С первого мгновения, как увидел. Я еще не знал, что за нелюдь передо мной. По правде, часть моей неприязни поначалу объяснялась тем, что он выглядел именно так, как хотел выглядеть я. Длинные волосы, кожаная куртка с цепями, футболки Slayer[14] и все такое. Но главное - у него было то, что хотел я. И я знал, что Кэсси видит что-то в ком-то, кто не я, так что, как любой десятилетний пацан, я ненавидел его лютой ненавистью.
А потом однажды я увидел то, что превратило эту ненависть в маниакальный форсаж: тот самый изъян в красоте Кэсси. В понедельник утром, выходя в школу, я увидел, как Кэсси вышла из квартиры с фингалом. Знаю, мне было всего десять, а этому Бренту, наверное, было под тридцать, и он был размером с лося, но ярость, которая меня охватила, заставляет меня до сих пор верить, что я мог бы убить его голыми руками.
И тот день стал началом того, как тихая, нежная жизнь Кассандры Отис покатилась под откос.
Я еще вернусь к ее истории на следующих страницах. Но сейчас поздно, и мне надо спать; а спать без пьяниц и наркоторговцев, усыпляющих меня колыбельными своих бурных жизней, я до сих пор не привык.
Завтра я продолжу о Кассандре Отис. Хэллоуинской девушке.
* * *
Всю жизнь меня завораживало без остатка все неизвестное. Не столько в смысле тайн мироздания и того, существует ли разумная жизнь на далеких планетах. Пусть ученые и теологи с этим разбираются.
Я всегда занимал и продолжаю занимать себя тайнами местечковыми, вместо того чтобы путать неизвестное с непознаваемым. Неизвестное всегда было прямо за моей дверью.
(И за твоей тоже.)
Думаю, именно это больше всего раздражает меня в тишине, которая опускается на Портсмут с наступлением темноты. Мрак заставляет меня всматриваться в окружающее и разжигает любопытство до уровня, граничащего с одержимостью. Раньше я думал, что это просто из-за слишком большого количества страшных фильмов в детстве - и во взрослой жизни тоже, - но я так и не смог принять тот факт, что ничего не таится в темных углах каждого города, пока все спят.
Сегодня, если выглянуть из окон моей квартиры днем, я вижу довольно оживленную улицу и "Данкин Донатс" прямо напротив. В "Данкин Донатс" кипит жизнь: все забито машинами на въезде, очередь тянется на улицу, люди злобно сигналят, пытаясь выехать с парковки, пока другие сражаются за освобождающееся место, раздраженный клиент, который хотел просто чашку кофе, но застрял за мудаком, заказывающим двадцать сэндвичей для офиса через окошко.
Прямо напротив я мог видеть два главных элемента пригорода Массачусетса, которые, казалось, последовали за мной на север: злых, вспыльчивых потребителей и "Данкин Донатс".
Эти самые напоминания о родном городе прямо за окном моей гостиной днем были совершенно обыденными. Незаметные клиенты и сотрудники приходили и уходили, и ничего никогда не менялось, кроме лиц.
Но к десяти вечера Портсмут становился темным и безмолвным. Пончиковая выключала светящиеся вывески, и все расходились по домам или куда-то еще. Может, некоторые из них исчезали в тех темных, невидимых углах и щелях и начинали ночью совсем другую жизнь. Кто знает?
Я знал только, что ночью за моим окном - завеса черноты и стена тишины.