Шрифт:
Спутанные простыни на его огромной кровати того же льдисто-голубого оттенка. Сложный узор из дождевых капель на захватывающей дух картине над изголовьем выдержан в похожих тонах. Даже тонкие свечи в подсвечниках, мерцающие на черной кирпичной каминной полке над ревущим огнем…
Мои туфли не издают ни звука на мягком ковре, пока я брожу по комнате. Жаль, что я не босиком. Хочется почувствовать каждую роскошную нить между пальцами ног. Я жадно рассматриваю развешанные по стенам кадры из фильмов и старинные афиши. Кубрик и Кэмпион. Люмет и Миядзаки. Книжные шкафы, заполненные первыми изданиями пьес и мемуаров, любовными романами и готическими ужасами, между которыми стоят пышные зеленые растения, явно получающие заботливый уход.
Справа от меня, там, где заканчивается похожий на облако ковер и начинается пол из светлого дерева, стоит огромная матово-черная ванна, от которой все еще поднимаются завитки пара с ароматом гвоздики. Рядом — стеклянная душевая и длинная каменная столешница с двумя раковинами, обозначающая открытую купальную зону без стен, какую можно встретить в роскошном отеле далекой тропической страны.
Но настоящая частица души Дикона находится снаружи. Вся левая стена просто… открыта воздуху. Ни стекла, ни жалюзи — пол продолжается прямо в свежее утро, переходя в огромный балкон, огибающий комнату. Темный диван и несколько кресел уютно расположились вокруг низкого каменного столика, словно созданного для вечеров с друзьями и вином под свисающими стеклянными фонарями. А вид…
Я считала вид на город из своей комнаты дальше по коридору необыкновенным. Но Дикону открываются и взмывающие в небо небоскребы, и исторические особняки Астеры, и полоса сверкающего кристально-чистого океана. Каково здесь глубокой ночью, каково во время пышной, дурманящей грозы…
— Вау, — только и могу произнести я.
Слышу, как он тихо закрывает дверь спальни, оставляя нас вдвоем. Что-то туго стянутое в груди отпускает.
— Тебе нравится?
Хрипотца его голоса пробирает меня дрожью.
— Это…
Но на ум приходит лишь одно: Это так похоже на тебя.
— Что у тебя в руках?
Его голос звучит глубже и отчетливее, чем минуту назад. Когда я возвращаюсь внутрь и отрываю взгляд от горы подушек и роскошных фактурных пледов, разбросанных по его смятой постели, он стоит достаточно близко, чтобы я могла различить под футболкой очертания его цепочки. Во рту собирается слюна.
— Я украла это для тебя.
Звучу как влюбленная девчонка из неблагополучного района. Но все равно протягиваю ему катушку. Это прощание, думаю я.
Дикон приподнимает бровь и принимает мой подарок, разглядывая старинный металл и кинопленку. Когда он замечает название, что-то в его лице меняется.
— La Douleur Exquise.
— Она была в архиве. Не смогла пройти мимо.
— Из тебя вышла бы отличная воровка-домушница, — задумчиво произносит он.
Но этот взгляд — жадный, заинтересованный, немного отчаянный.
— В тебе и раньше было что-то кошачье, хитрое, но теперь…
Он качает головой, словно я все это время скрывала от него свои таланты.
— Добавлю ее в коллекцию.
— Круто.
Я перекатываюсь с пяток на носки. Между нами остается миллион невысказанных слов, но ни одно не приходит в голову. Он смотрит на меня — притихший, внимательный. Под кожей борются противоречивые желания. Уйти. Забраться к нему в постель. Обнять его. Ударить по лицу.
Молчание затягивается. Почему все так неловко?
— У меня тоже кое-что для тебя есть, — говорит Дикон, словно только что вспомнил.
— Правда?
Но он уже направляется к одному из книжных шкафов и открывает глянцевый деревянный футляр. Когда он достает оттуда что-то серебряное и блестящее, глаза обжигают слезы.
В его руке мой медальон.
— Я тоже немного поработал домушником. В твою квартиру пугающе легко проникнуть. Если когда-нибудь туда вернешься, советую обзавестись…
Его голос обрывается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками шею.
Его грудь теплая и твердая, кожа горячая у моей щеки. Он пахнет такой чистотой, таким прекрасным, успокаивающим теплом, что я позволяю влажным векам закрыться.
Медленно, в полном молчании, его руки обнимают меня за талию. Длинные пальцы задерживаются на краю моего свитера, словно им не терпится проскользнуть под него. А затем, словно дикий конь, осторожно принимающий кусочки сахара, он склоняет голову, пока его висок не оказывается рядом с моим. Притягивает меня еще ближе. Слышны лишь потрескивание огня в камине и тихое пение ветра снаружи. Его сердце бьется рядом с моим. Мы дышим в унисон. Мы никогда раньше не обнимались.
Дело не в том, что, вернувшись в мою квартиру — проникнув в мою квартиру, — он подвергался огромному риску погибнуть или лишиться конечностей. И не в том, что мое жилище настолько велико, будто поиски пропавшего медальона могли занять у него больше нескольких часов. Зная Дикона, он, скорее всего, попросил об услуге какого-нибудь колдуна или гнома. Но он сделал это ради… меня. Ради моего разбитого сердца, которое болело от потери последней вещи, оставшейся от папы, хотя я рассказала ему об этом так мало.