— Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

— Вы правда в это верите? — Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

— После такого начнешь верить во что угодно. — Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. — Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

— Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. — Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. — Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

— Было страшно? Когда вы… вернулись?

Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

— Я боялся того, кем я мог стать.

— Почему? Что вы знали о потомках до этого? — спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

— Я пережил Последнюю Войну, — говорит он. — И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

— И на что же они способны?

— Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. — Он усаживается на брошенный пень. — Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

— На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

— Погодите. Король тоже был потомком?

В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

— Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. — Эдриан качает головой. — И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

— Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что цикл еще не начался. Пока, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

— Звучит зловеще.

— В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

— Но почему? — прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. — И как?

— Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. — Он постукивает по одному из узоров на своей руке. — Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

— И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

— Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие — что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

— Значит, это не ноктиметрия… — Мой голос звучит слишком шокировано.

— Нет. — Он переводит взгляд на меня. — Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

— «Нас» — вы имеете в виду потомков?

— Да. — Он кивает, и у меня во рту пересыхает.

— Эти метки, — выдыхаю я, стремясь понять все то, что он мне рассказывает, чтобы, наконец, вставить еще один кусочек этого пазла на нужное место.

Эдриан поднимает руку и засучивает влажную ткань рукава, чтобы показать мне слабо мерцающие линии, похожие на замысловатые полупрозрачные вены, вытравленные на его коже. Но, если руки Инквизитора покрыты серебристыми узорами почти полностью, то у Эдриана есть лишь небольшое скопление линий на одной стороне предплечья. — Наши силы.

— И что они делают? — спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть получше.

Он поднимает палец, встает и подходит к дереву, пораженному гнилью. Потом кладет ладони на мертвую кору, и метки на его предплечье начинают светиться. Сначала слабо, потом все ярче, превращаясь в мягкую пульсацию, которая расходится по всему узору на его коже.