Айлин смотрела на него, и слезы наконец потекли по ее щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что она вернется и заберет тебя. Боюсь, что я останусь одна. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймешь, что ошибся.

— Не ошибусь.

— Откуда ты знаешь?

Он помолчал. Потом сказал — медленно, тщательно подбирая слова, потому что для него каждое слово было тяжелым, как камень:

— Я видел много смертей. Я видел, как люди умирают за золото, за землю, за пустые обещания. Я видел, как предают те, кому верил. Я думал, что во мне не осталось ничего, кроме злости и желания выжить. А потом пришел сюда. Увидел тебя. И понял, что могу не просто выживать — могу жить. По-настоящему. С тобой.

Айлин шагнула вперед и уткнулась лицом в его грудь. Его руки сомкнулись вокруг нее — осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что она исчезнет.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она в его рубаху.

— Не потеряешь. — Он поцеловал ее в макушку. — Я здесь. И никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она стояла в его объятиях, чувствуя, как бьется его сердце — тяжело, часто, как у зверя, который впервые не бежит от опасности, а позволяет себя погладить. Ее щека касалась его груди, и сквозь ткань рубахи она ощущала тепло — жаркое, живое, такое надежное.

— Гром, — прошептала она, не поднимая головы.

— Мм? — отозвался он, и его голос прозвучал где-то над нею, глубокий, вибрирующий.

— Ты дрожишь.

Он замер. И правда — его руки, огромные, сильные, которые без труда управлялись с топором и поднимали бревна, дрожали. Мелко, почти незаметно, но она чувствовала эту дрожь каждой клеточкой своего тела.

— Я никогда... — начал он и запнулся. — Я никогда не делал этого. Не с... не с той, кто... кто имеет значение.

Айлин медленно подняла голову.

Луна стояла высоко, заливая ручей серебряным светом, и в этом свете лицо Грома казалось вырезанным из камня — грубые черты, тяжелая челюсть, шрам, пересекающий бровь. Но глаза... в его темных глазах сейчас не было ни суровости, ни боли. Только что-то робкое, почти испуганное, как у мальчишки, который впервые взял девушку за руку и боится сделать что-то не так.

— Я тоже никогда, — сказала она тихо.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Вода журчала у их ног, где-то вдалеке кричала ночная птица.

— Айлин, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что у нее перехватило дыхание.

Он наклонился.

Медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто он боялся спугнуть ее, боялся, что это сон, который рассыплется от резкого движения. Его дыхание коснулось ее щеки — теплое, чуть шершавое, с горьковатым привкусом лесного дыма и хвои.

Айлин замерла.

Она чувствовала, как близко его губы — в миллиметре от ее, как он колеблется, как ищет в ее глазах разрешения.

Он коснулся ее губ.

Робко. Осторожно. Как будто пробовал что-то невероятно ценное, хрупкое, что может разбиться от одного неловкого движения. Его губы были сухими, теплыми, и в них не было той грубой силы, которой он привык прокладывать себе путь в этом мире. Была только нежность — такая огромная, что у Айлин защипало в глазах.

Поцелуй длился всего мгновение. Он отстранился, глядя на нее с тревогой, как будто боялся, что сделал что-то не так.

— Айлин... — начал он, но она не дала ему закончить.

Она привстала на цыпочки, обхватила его шею руками, и сама прижалась к его губам.

На этот раз поцелуй был глубже. Не настойчивее — нет, он все еще оставался нежным, почтительным, но в нем появилась та особенная сладость, которая бывает, когда двое наконец перестают бояться и просто чувствуют.

Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, как у бегуна, добежавшего до финиша. Чувствовала, как его руки скользят по ее спине — неуверенно, словно он боялся причинить боль, сжимали ее плечи, талию, притягивали ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Чувствовала, как бьется его сердце — огромное, горячее, живое — где-то совсем рядом, под ее ладонью.

Гром целовал ее так, будто она была драгоценностью, которую он не смел сжимать слишком сильно, но и не мог отпустить. Его губы скользили по ее губам мягко, неторопливо. В этом поцелуе была нежность. Было обещание. Был целый мир, который они только начинали строить.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Вот это... — выдохнул Гром, и в его голосе слышалось удивление, как будто он только что открыл что-то, чего не знал раньше. — Это было...

— Да, — прошептала Айлин, улыбаясь сквозь слезы. — Это было.