Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как уходит напряжение из мышц, как он расслабляется — впервые за долгое время.

— Айлин, — сказал он тихо, куда-то в ее макушку.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо.

В лунном свете его темные глаза светились — не отраженным светом, а своим, внутренним, теплым.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Я не умею говорить красиво. Я орк. Я зеленый и страшный. Но я люблю тебя. И буду любить всегда.

Айлин смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были слезы счастья.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Так сильно, что иногда мне страшно.

— Чего? — спросил он.

— Что это закончится.

— Не закончится, — он поцеловал ее в лоб, в щеку, в кончик носа. — Это только начинается.

Они стояли у ручья, обнявшись, и вода журчала у их ног, и ветер доносил запах вереска, и где-то далеко, в горах, Таэль пела детям колыбельную, и где-то в лесу, в старой сторожке, Лориэль смотрела на луну и плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

А они стояли и держались друг за друга, как за единственное, что у них есть.

И этого было достаточно.

Ночь опустилась на Вересковый Лог тяжелая, влажная, пахнущая дождем.

Ингрид сидела у окна в своей комнате и смотрела на луну. Вересковые холмы серебрились в ее свете, поселок спал, и только дозорные изредка перекликались в темноте — коротко, тихо, как птицы перед рассветом.

На столе перед ней лежал лист бумаги.

Чистый, девственно белый, он казался ей сейчас самым страшным врагом. Потому что на нем нужно было написать всего несколько слов. Всего одну фразу. «Отбой. Не нападать».

Она взяла перо. Обмакнула в чернила. Замерла.

Пальцы дрожали. Она не помнила, когда в последний раз ее пальцы дрожали. Может быть, в день свадьбы, когда она стояла перед алтарем и смотрела на мужчину, который никогда ее не полюбит. Может быть, в день смерти мужа, когда она поняла, что осталась одна.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором встали картины последних дней. Финн, приносящий ей цветы каждое утро. Финн, сидящий с ней у ручья и слушающий ее исповедь. Финн, который смотрел на нее так, будто она была не врагом, а... женщиной.

Она думала о Лиане. О том, как та стояла перед ней на крыльце — с огромным животом, с горящими глазами, с непокорными рыжими волосами. И не боялась. Не ненавидела. Только смотрела — и ждала.

Она думала о Мирре, которая варила для нее успокоительный чай, хотя знала, кто она. О Громе, который молча пододвинул ей блюдо с мясом за ужином. О маленькой Элинор, которая спряталась за материнскую юбку, а потом выглянула и улыбнулась.

Они приняли ее. Эту поседелую, уставшую, злую женщину в черном. Приняли не как гостью — как часть своей странной, разношерстной семьи.

Ингрид открыла глаза.

Перо коснулось бумаги.

Она писала медленно, выводя каждую букву, как будто от этого зависела ее жизнь. Или — чужая.

«Отбой. Не нападать. Наемников распустить. Возвращайтесь. Ингрид» .

Она сложила письмо, запечатала воском — тем самым, с оттиском, который когда-то приказала сделать для особых писем. Позвала служанку.

— Отправь с первым рассветом. На юг.

Служанка кивнула и исчезла в темноте.

Ингрид осталась одна. Она сидела у окна, глядя на луну, и чувствовала, как с плеч медленно сползает тяжесть, которую она носила годами.

Облегчение. Чистое, светлое, почти болезненное.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, примет ли Лиана ее после всего. Не знала, сможет ли она сама стать той, кем хочет ее видеть Финн.

Но впервые за много лет она хотела попробовать.

Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, когда Сириан и Илтан ушли в дозор.

Они шли по старой тропе, той самой, что вела к южному тракту, и молчали. Утренний лес был тих — птицы еще не проснулись, ветер не шевелил листву, и даже ручей, всегда звонкий и болтливый, сегодня журчал едва слышно, будто тоже ждал чего-то.

Сириан шел первым. Он был старшим из эльфов, пришедших в Вересковый Лог, — молчаливый, сосредоточенный, с глазами цвета зимнего неба. За ним, чуть отстав, двигался Илтан — более молодой, более порывистый, то и дело оглядывающийся по сторонам.