Она не участвовала в обороне, не предлагала помощь, не мешала. Она просто наблюдала. Сидела у окна в своей комнате, смотрела, как поселок готовится к войне, и молчала.

Берта и Розалинда, наоборот, пытались помочь — вязали бинты, собирали припасы, даже пытались учиться стрелять из лука (у Розалинды получалось плохо, у Берты — еще хуже). Они не понимали, что происходит, но чувствовали: мать задумала что-то, и это «что-то» висело в воздухе, как грозовая туча.

Но Ингрид молчала.

Она не отдавала приказа наемникам. Не писала писем. Не делала ничего.

Она просто смотрела.

И с каждым днем ее взгляд все чаще останавливался на одном и том же месте — там, где рыжий эльф Финн поправлял укрепления, носил бревна, смеялся с Томом, работал от зари до зари.

Он был везде. Ингрид ловила себя на том, что ищет его глазами, когда выходит из дома. Что ждет момента, когда он пройдет мимо. Что замирает, когда слышит его голос.

Она не понимала, что с ней происходит. Она была взрослой женщиной, матерью взрослых дочерей, вдовой. А этот мальчишка — потому что он был мальчишкой, всего двадцать с небольшим лет по человеческим меркам — заставлял ее сердце биться чаще.

Это было глупо. Опасно. Безумно.

Но когда он проходил мимо и случайно касался ее руки, она чувствовала, как по телу разбегаются мурашки.

Финн тоже замечал ее взгляды.

Он не был глупым — он видел, как Ингрид смотрит на него, когда думает, что он не видит. Как ее темные глаза следуют за ним, когда он работает. Как она замирает, когда он подходит ближе.

И это сводило его с ума.

Он знал, кто она. Знал, что она враг. Знал, что она хотела уничтожить всех, кого он любил. Но когда он смотрел на нее — он не видел врага.

Он видел женщину. Уставшую, одинокую, потерянную. Женщину, которая привыкла быть сильной, потому что никто не был сильным за нее. Женщину, которая носила траур по мужу, которого, возможно, никогда не любила, и горевала не о нем, а о годах, потраченных впустую.

Он хотел подойти к ней. Хотел заговорить. Хотел узнать, какая она на самом деле, за маской ледяного величия.

Но он боялся. Не ее — себя. Потому что чувствовал, что если подойдет ближе, то уже не сможет остановиться.

Случай представился на третью ночь.

Финн не спал — он вызвался в ночной дозор, хотя его никто не просил. Он бродил по периметру поселка, вслушиваясь в ночные шорохи, и думал о том, что происходит в его душе.

Он не заметил, как оказался у ручья. Не заметил, как сел на камень, глядя на воду, в которой отражалась луна.

— Не спится?

Он вздрогнул. Обернулся.

Ингрид стояла в нескольких шагах, закутанная в черную шаль. В лунном свете ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, и в глазах отражались звезды.

— Вам тоже? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я плохо сплю с тех пор, как... — она запнулась, — с тех пор, как он умер.

Она не сказала «мой муж». Не сказала «отец моих детей». Просто «он».

Финн подвинулся, освобождая место на камне.

— Садитесь. Здесь красиво.

Ингрид колебалась мгновение, потом села. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, но достаточно, чтобы он чувствовал ее запах. Горьковато-сладковатый, как вереск после дождя.

— Вы не похожи на эльфа, — сказала она.

— А на кого я похож? — усмехнулся он.

— Не знаю. На мальчишку, который слишком много думает.

— А вы не похожи на злую мачеху.

— А на кого я похожа?

Он посмотрел на нее. В лунном свете ее глаза казались бездонными.

— На женщину, которая очень устала притворяться, — сказал он. — Я уже говорил это.

— Говорил.

— И я не ошибся.

Она отвернулась, глядя на воду.

— Вы слишком молоды, чтобы так хорошо разбираться в людях, — сказала она тихо.

— А вы слишком мудры, чтобы бояться, — ответил он.

Она резко повернулась, и в ее глазах вспыхнул гнев. Но Финн не отвел взгляда.

— Вы боитесь, — сказал он. — Боитесь, что вас увидят настоящей. Боитесь, что окажется, что под всей этой маской — просто женщина, которая хочет, чтобы ее любили. Боитесь, что это сделает вас слабой.

— Вы ничего не знаете обо мне, — прошептала она, и в голосе ее дрожала обида.

— Знаю. — Он взял ее за руку — осторожно, почти невесомо. — Вы боитесь темноты. Вы боитесь, что, когда умрете, никто не придет на вашу могилу. Вы боитесь, что ваши дочери вырастут такими же несчастными, как вы.