Шрифт:
Я сглатываю и киваю.
Парни удаляются, а я стою на прохладном ветерке, трясясь, словно в лихорадке.
Трясущимися руками обсушиваю мясо бумажной салфеткой. Ставлю чугунную сковороду на огонь, жду, когда поверхность раскалится. Выливаю подсолнечное масло. Никогда - оливковое, оно горит. Кладу на сковородку одним движением от себя три стейка, чтобы горячее масло не попало на кожу. Открывается входная дверь. Марк снимает свою куртку и остаётся в чёрной водолазке, под которой соблазнительно играют мышцы рук. Я отворачиваюсь. Ёжик убирает в морозилку красное грузинское вино. Две бутылки. Моё любимое.
— Твоё любимое, мам, с синей этикеткой.
Я киваю: — Мойте руки, мясо подходит.
Корочка стала тёмно-золотистой, с подпалинами. Переворачиваю стейки, спрыскиваю листья романо трюфельным соусом и отправляю в глубокую миску. Следом - петрушку и малюсенькие помидорки. На талию ложатся мужские ладони. Я пытаюсь оттолкнуть Марка спиной, но тот лишь целует меня в мочку уха и спокойно садится за стол. Выключаю газ, мясо ложится на тарелки. Ёжик садится рядом с Марком, аккуратно расставляя бокалы. Тарелки опускаются на стол - сначала перед Ёжиком, потом…
Внезапно в голову приходит безбашенная идея:«Подыграю Марку, если ему того хочется, только вот буду играть на своих правилах» .
— Что ж, Марк, расскажи о своей семье.
Длинные пальцы едва нажимают на нож - на разрезе открывается тонкая коричневая кайма, за ней полоса розового, а в центре - сочная, тёплая, красноватая мякоть: — Моя мать сбежала от отца с каким-то рокером, когда мне и года не было.
Я не унимаюсь: — А отец?
Марк медленно отправляет кусочек стейка в рот, тщательно пережёвывая: — Вина?
— Пожалуйста.
Тело Ёжика дёргается, но Марк останавливает его, кладя ладонь на плечо: — Я принесу. Ты сегодня выложился по полной, отдыхай, друг. — Бархатный голос нарочито выделил последнее слово.
Высокая фигура не торопясь идёт к холодильнику, по кухне раздаётся короткий хлоп, и красное вино разливается по бокалам.
— Так что насчёт отца? Он работает в городе?
Голубые глаза темнеют: — Насколько мне известно - нет.
Я делаю добрый глоток вина: — Вахтовик?
— Мам, не наседай.
— Нет, всё хорошо. — Марк откидывается на стуле. — Ублюдок умер, когда мне было тринадцать лет. После - многочисленные приюты, а по достижении совершеннолетия я забрал единственное хорошее, что оставил мой отец - деньги. И вот я здесь живу уже два года.
Понимаю, что зашла за черту, которую Марк так старательно прятал, и замолкаю, пряча досаду и злость на себя в вине: — Извини.
— Ничего страшного. Стейк очень хорош, Анастасия Сергеевна.
Мне становится не по себе от произношения собственного имени, ведь из уст Марка это прозвучало пошловато.
— Да, мам очень холос. — Ёжик икает.
Я не заметила, как сын опустошил целый бокал. — Извините, похоже, мне над… — Тело сына покачивается, и Марк ловит его.
— Пойдём, друг. — Марк уводит его наверх, а я пытаюсь убрать со стола, но пальцы дрожат. Кажется, я поняла, кто мучил Марка.
Выхожу на задний двор, чтобы проветрить голову. За спиной открывается дверь, тёплые ладони ложатся мне на плечи. Я с силой дёргаю плечом и отстраняюсь на шаг: — По-твоему, это игра? Ты играл с самого начала или когда узнал, что Богдан - мой сын?
Марк качает головой: — Не играл и играть не пытаюсь.
— Почему тогда не сказал?
Подушечки пальцев дотрагиваются до моей щеки: — А что бы это поменяло? Настя, я ведь уже говорил - не усложняй.
Разворачиваюсь на пятках и толкаю его в грудь: — Не усложняй? Сын - это всё, что у меня есть. Он - самая уязвимая моя часть! Если бы ты сказал сразу… — Я резко замолкаю.
— То что? — голубые глаза смотрят испытующе, ожидая ответа.
Боясь своего же ответа, я молча выхожу за калитку, быстро двигаюсь по участку, спускаясь вниз по небольшому холмику. Высокая фигура вырастает прямо передо мной, рука с силой хватает за шею: — Отвечай.
— Ничего бы не… — хрипло выдавливаю я.
Пальцы на шее сжимаются сильнее, лёгкое головокружение обволакивает быстро.
— Ну! — голубые глаза стали цвета чёрной тины.
Я бью ногой по его колену. Пальцы расслабляются, и я срываюсь с места. Бегу быстро, стараясь не оглядываться, но до ушей доносится хруст ветки позади. Невольно оглядываюсь и запинаюсь за корягу, падая на сухие листья. Сильная рука разворачивает меня к себе лицом. Марк оказывается надо мной.
— Помо… — ладонь накрывает мой рот, пальцы другой руки касаются шеи, спускаются ниже. Голубые глаза разглядывают меня неспешно, торс наклоняется ниже: — Ты моя. Всегда будешь моей.