Саймон вернулся в зал как раз тогда, когда объявили его дело. Прошел вперед, кивнул судье и сел за стол своей стороны. Его оппонент, старый приятель, начал излагать ходатайство, и судья почти сразу потерял интерес. Саймон едва не усмехнулся. Вот он сидит здесь и препирается из-за бесполезного ходатайства в никчемном иске, а между тем только что заполучил клиентку с ликвидными активами на двадцать миллионов долларов.

У него самого почти не было ликвидных активов, зато хватало долгов; брак опасно трещал по швам; а юридическая контора за восемнадцать лет существования едва выходила в ноль. И все же теперь он смотрел в будущее с улыбкой. Он продолжит строить параллельный мир и вскоре окончательно в нем растворится. Как-нибудь выпутается из совместной жизни с Полой, сохранив место в жизни детей. Постепенно избавится от Матильды, хотя этот план пока еще не оформился. Терпеливо дождется, когда годы возьмут свое и Элеанор Барнетт умрет, а затем ворвется в суд по наследственным делам и возьмет ее деньги под контроль.

Подписание завещания было тщательно спланировано — во всяком случае, так считал Саймон.

Преступником он не был и потому не мыслил как преступник. Как там звучала знаменитая фраза из фильма «Жар тела»? «Совершая убийство, допускаешь десять ошибок. Если сумеешь заранее увидеть семь — ты гений». Или что-то в этом роде. Саймон не собирался никого убивать — да и вообще совершать какое-либо преступление, — но все равно чувствовал себя виноватым. Он составлял списки, таблицы и схемы, а когда все наконец сложилось, дал плану зеленый свет.

Все произошло 27 марта — в день, когда Матильда по случаю своего дня рождения должна была обедать далеко от конторы. Как уже бывало раньше, Саймон попросил о помощи соседей. Тони и Мэри-Бет Ларсоны держали маленькое семейное страховое агентство по соседству с его конторой на Мейн-стрит и нередко заходили засвидетельствовать подписание завещаний. Закон требовал, чтобы двое людей, не состоящих в родстве с «завещательницей» — в данном случае Элеанор Барнетт, — несколько минут непринужденно с ней поговорили и тем самым сняли возможные сомнения в ее дееспособности. Как свидетелям подписания им не полагалось читать завещание — и уж в этом случае Саймон был твердо намерен не дать им этого сделать, — нужно было лишь убедиться, что мисс Барнетт понимает, что делает, и не находится под неправомерным влиянием.

Каждое слово завещания Саймон набрал сам на ноутбуке, а распечатал в тесной ванной комнате, где держал новый принтер, купленный за сто пятьдесят долларов в Wal-Mart. Обычно он в Wal-Mart не ходил, но теперь компания вдруг стала ему чрезвычайно интересна. Как и Coca-Cola. После нескольких черновиков он убедился, что документ выглядит почти точь-в-точь как тот, который могла бы напечатать Матильда. Пять страниц, набитых плотным юридическим языком, который он сумел изложить Элеанор простыми словами — не всегда до конца откровенно.

— Юридическая тарабарщина, — не раз раздраженно говорила она.

Суть сводилась к тому, что после ее смерти состояние перейдет в фонд, не слишком отличавшийся от траста, придуманного Уолли с другой стороны улицы, а затем деньги распределят между множеством местных благотворительных организаций, творящих всяческие добрые дела. Саймон считал, что если оставить деньги в городе, завещание будет лучше выглядеть в глазах присяжных, когда — а он почти не сомневался, что это случится — позже разразится крупная тяжба. Банки продовольствия, приюты для бездомных, клубы для мальчиков, клубы для девочек, отряды Cub Scouts и Brownies, футбольные лиги, центр для пожилых, United Way, братская организация полицейских, дюжина крупнейших городских церквей всех конфессий. Фонд Элеанор Барнетт долгие годы будет дарить улыбки тысячам людей, а Саймон Лэтч станет Санта-Клаусом. Как исполнитель завещания, единственный директор траста и адвокат по наследству он получит полный контроль. Гонорары будут солидными.

В отличие от Уолли, этого жадного мерзавца, Саймон не собирался получать после смерти Элеанор прямую денежную выплату. В самой глубине самого плотного и запутанного пункта своего завещания Уолли спрятал прямой дар самому себе — четыреста восемьдесят пять тысяч долларов. Чтобы найти формулировку, требовалась лупа. Деньги полагались за «накопленные услуги» — расплывчатую и необычную категорию завещательных даров, которой, что неудивительно, никто не дал определения. Нелепо было даже предполагать, будто Элеанор задолжала Уолли такую сумму.

Но неважно. Теперь это ничего не значило. Уолли не получит ни цента ни по составленному им завещанию, ни по тому, которое дорогая Нетти сейчас подписывала в присутствии двух свидетелей.

Как всегда, Саймон режиссировал процедуру и спросил Тони и Мэри-Бет Ларсонов, понимают ли они, что свидетельствуют о ясности ума мисс Элеанор Барнетт. Оба с энтузиазмом ответили «да» и охотно расписались. Все улыбались, кто-то даже хихикал. Саймон нотариально удостоверил обе подписи и тем самым решил судьбу самого дорогого завещания, какое ему когда-либо доводилось составлять.

В благодарность Ларсонам он обычно приглашал их на обед, а сегодня настоял, чтобы Элеанор присоединилась. Приглашение выглядело совершенно безобидным и было сделано от чистого сердца, но имело и скрытую цель. Теперь, одним глазом уже поглядывая в сторону будущего суда, Саймон хотел, чтобы Ларсоны провели с его клиенткой еще больше времени. Они понятия не имели, что весьма вероятно однажды получат повестки и будут давать показания, если вся эта история взорвется. Чем дольше они общались с Элеанор — особенно в то самое утро, когда она подписала завещание, — тем убедительнее будут их свидетельства.