Он продолжал идти по улицам центра — своего города, — почти бесцельно, но в общем направлении тюрьмы.

Как во сне.

У входа толпы не было. Ни репортеров, выкрикивающих вопросы, ни щелкающих затворами фотографов. Это придет позже — но недостаточно поздно. Саймон вошел и увидел Рэймонда, беседующего с полицейским в форме. Арест адвоката по обвинению в убийстве был для Бракстона событием исторического масштаба, но полиция, к счастью, старалась не делать из него спектакль. Саймон боялся увидеть стаю полицейских, слоняющихся вокруг в ожидании нового трофея, однако было всего двое, и те изо всех сил делали вид, будто его не замечают.

Рэймонд вручил ему свежую копию обвинительного акта, и Саймон медленно прочитал ее. Появился начальник полиции.

— Мне жаль, Саймон.

Они были знакомы несколько лет, и было видно: начальник предпочел бы сейчас находиться где угодно еще.

— У меня нет выбора.

— Понимаю. Давайте покончим с этим.

Оформление заняло час. Саймон отдал бумажник, в котором не было ничего, кроме водительских прав, и мобильный телефон. Наручные часы разрешили оставить, потому что ремешок был кожаным: по разумной логике тюремщиков, кожаным ремешком трудно убить другого заключенного. Его сфотографировали для тюремной карточки, затем он отдал одежду и переоделся в ярко-оранжевый комбинезон с надписью CITY JAIL на спине. Носки и кроссовки разрешили оставить. С него сняли отпечатки пальцев, и он добровольно сдал кровь. Бумажная работа заняла пятнадцать минут.

Процедура была унизительной — мягко говоря — и пугающей, но Саймон твердо решил держать подбородок и зубы сжатыми и вести себя так, словно ничто из того, что они с ним сделают, его не сломит. Он невиновен, и когда это будет доказано всему миру, сможет оглянуться назад и хотя бы самому себе похвастаться, что пережил худшее. На его рабочем столе стояла высокая кружка, набитая ручками, карандашами и маркерами, а на боку красовался любимый лозунг: «ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, ДЕЛАЕТ НАС СИЛЬНЕЕ».

Став официально заключенным городской тюрьмы, он без наручников прошел в маленькую комнату, где адвокаты встречались с клиентами. За восемнадцать лет Саймон бывал здесь несколько раз, но никогда — в роли бедолаги в комбинезоне.

— Оранжевый тебе идет, — сказал Рэймонд.

— Пытаешься шутить?

— Нет. Только что снова говорил с судьей Пойнтер. До предъявления обвинения в понедельник она не готова назначать залог.

— Ничего удивительного.

— Я почти умолял отпустить тебя под личное обязательство явки, но она не сдвинулась ни на дюйм. Особого сочувствия не проявила. Похоже, выходные проведешь здесь.

— Я справлюсь. Взял книги. Будет время подумать, попробовать во всем разобраться.

— Удачи.

— Рэймонд, правда спасибо, что ты здесь. Знаю, пока бесплатно и все такое, но для меня это много значит.

— Я с тобой, Саймон.

— Можно попросить об одолжении?

— Конечно.

— Дашь телефон? Мне надо позвонить матери.

• • •

В пятницу вечером источник снова дал утечку. Он или она отправил анонимное письмо Айрис Кейн, репортеру Washington Journal. В письме говорилось:

«Срочная новость из Бракстона, Виргиния. Местный адвокат арестован по делу об отравлении богатой клиентки после того, как изменил ее завещание. Саймону Лэтчу, 42 года, сегодня днем большое жюри предъявило обвинение, после чего он добровольно явился в городскую тюрьму. В понедельник утром должен предстать перед окружным судом».

Айрис сделала полдюжины звонков и почти ничего не добилась. Похоже, в пятницу вечером большинство источников в Бракстоне уже отключились. Через пятнадцать минут пришло еще одно анонимное письмо:

«Элеанор Барнетт, 85 лет, объявлена умершей 30 декабря в больнице Blue Ridge Memorial. Причина смерти — пневмония. Но позднее вскрытие показало, что ее отравили. Эксклюзив ваш, но действуйте быстро. История имеет огромный таблоидный потенциал».

Айрис была согласна и еще час копалась в интернете, снова без особого результата. Она легла рано, собираясь утром отправиться в Бракстон и провести долгий день за расследованием.

• • •

Камера была двенадцать на двенадцать футов: с трех сторон бетонные блоки, четвертая — железные прутья, выходящие в коридор. Две койки крепились к стене металлическими кронштейнами. К счастью, верхняя оставалась свободной, и камера досталась Саймону одному. Прямо напротив через коридор один сидел Лумис, угонщик машин. Ему было одиноко, и он хотел с кем-нибудь говорить. Точнее, хотел, чтобы кто-нибудь слушал, пока он без конца болтает. Через две камеры Карл, предполагаемый наркоторговец, уверявший, что невиновен, уже не раз велел Лумису заткнуться. Другие заключенные перекрикивались, но с наступлением ночи разговоры стихли.

Саймон пытался читать, но сосредоточиться не мог. Пробовал все известные приемы, лишь бы не думать о детях, — бесполезно. Им предстояло бесконечное унижение из-за того, чего он не совершал, и ущерб будет нанесен задолго до того, как его оправдают. А наносить его только начинали.

Дешевый матрас был толщиной два дюйма. Одеяло — потертое, но чистое. В камере было прохладно, однако Лумис сказал, что им повезло: тепловой насос барахлил. На улице шел снег, хотя для Саймона это была информация с чужих слов. Он понятия не имел, где ближайшее окно, но явно далеко.