Вот об этом она говорила с удовольствием. Оказалось, она побывала не в одном городе — в Невервинтере, во Вратах Балдура и даже в Глубоководье, и она рассказывала ему о взмывающих ввысь храмах, мраморных дворцах, темных переулках и доках, где волны бесконечно бьются о сваи. Он впитывал каждое слово, выстраивая в голове немыслимо яркие и красочные образы, полные людей в шелках, снующих среди зданий, чьи крыши царапают облака.

В последнюю ночь перед прибытием в поместье они остановились в трактире. Трактирщик странно покосился на статную посланницу и светловолосого мальчика в грубой одежде, но промолчал. Они отведали блюдо, которое оказалось вкуснее всего, что Астарион мог вспомнить за всю свою жизнь: рыбу под соусом, таящим в себе ароматы, для описания которых у него даже не находилось слов. Ему казалось, будто его язык внезапно научился видеть в цвете.

— Это потрясающе. Это лучшее, что я когда-либо ел.

Баджия усмехнулась и, потянувшись, взъерошила ему волосы.

— Подожди, пока не попробуешь десерт.

Когда он поднялся в свою маленькую комнатку под крышей, кто-то постучал по ставням. Астарион открыл их, и в окно влетела его мать. Прямо в воздухе она приняла эльфийский облик, рухнула на кровать и схватила его за плечи.

— Астарион, мой дорогой, любовь моя, ты должен меня выслушать. Это невероятно важно.

Астарион никогда не видел ее в таком состоянии. Она всегда была взбалмошной, стремительной, словно ртуть, но это проявлялось как рассеянность, а не как паника.

— Я слушаю, — заверил он ее.

— Когда мы встретимся с твоей бабушкой, она спросит, чем ты хочешь заниматься. Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Он непонимающе уставился на нее.

— Но я этого не хочу.

Мать издала звук — рваный, похожий на слово, которого не существует в природе, — и ее пальцы впились в его плечи, словно ястребиные когти.

— Конечно, хочешь.

— Но я не…

— Я знаю, знаю. Вы с отцом не всегда ладите. Я знаю. — Это было грандиозным преуменьшением, но она поспешно продолжила: — Ты же знаешь, что отец тебя любит.

Это был старый припев, и Астарион хорошо знал свою партию.

— Знаю, что любит. — Что было… ну, не то чтобы ложью. Отец действительно любил его — той недоуменной, но упрямой любовью птицы к подброшенному яйцу кукушки. Он любил Астариона не потому, что считал его достойным любви, а потому, что любить своих детей — это то, что положено делать, и нелюбовь к собственному сыну запятнала бы его образ в собственных глазах.

Глаза матери лихорадочно блестели.

— Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, иначе она заберет тебя у меня.

Астарион моргнул.

— Что?

— Сделка… эта дурацкая сделка… о, теперь это неважно! — Она глубоко вздохнула. — Что ты ей скажешь?

— Что хочу работать на винограднике, — послушно солгал он.

— Да. Хорошо. — Она отпустила его и прижала ладони к щекам, тяжело дыша. — Эта ужасная женщина. Кто бы мог подумать, что она узнает?

— Узнает что? — спросил Астарион, но она уже меняла форму — на этот раз обращаясь в сову — и бросилась в окно, растворяясь в ночном небе.

Все это было так странно, подумал он, забираясь в кровать. Странно видеть мать в такой панике, странно спать в трактире. Простыни были льняными, мягче тех, что застилали его постель дома. На языке все еще отчетливо чувствовался вкус того соуса — ни с чем не сравнимый.

И тут к нему пришло осознание: он мог бы быть счастлив, путешествуя так вечно. Слушать истории о городах, есть еду с диковинными специями, спать на мягких простынях — и никогда, ни за что больше не возвращаться домой.

***

В ту ночь Астарион отправился на охоту, уже зная, что потерпит неудачу. И это было нормально. Большинство охотничьих ночей заканчивалось ничем. Добыть одну-две жертвы за десятидневку считалось вполне приемлемым. А вот если ты возвращался к старику с пустыми руками две недели кряду, он начинал подозревать, что ты не вкладываешь в дело достаточно души.

Пары дней на псарне под деловитым присмотром скелета Гоуди обычно хватало, чтобы пробудить в отродье воистину неистовый хищнический пыл.

Но кровь Бориса, вероятно, всё еще обволакивала горло Касадора, так что Астарион мог свободно распоряжаться собой в городе, и у него было лишь одно дельце, которое следовало уладить.

Сегодня туман был не таким густым. Он лежал над Вратами Балдура полупрозрачной вуалью, а не удушающим одеялом. Добравшись до доков, Астарион взобрался на крыши, чтобы выследить свою цель. Даже в поредевшем тумане отыскать женщину из Глубоководья сверху оказалось непросто. Он скользил взглядом от одного красного фонаря к другому, пока наконец не заметил ее. Она стояла спиной к штабелю ящиков, что изрядно облегчало задачу. Астарион бесшумно спрыгнул с крыши на самый верхний ящик и спустился ниже, пока не оказался на корточках прямо над ней.

Золотой дельфин со звоном отскочил от брусчатки у ее ног. Женщина нахмурилась и нагнулась, чтобы поднять его. Он видел тот самый миг, когда она осознала, что именно держит в руках; она резко обернулась, вглядываясь в туман, и наконец заметила его. Надо отдать ей должное, девка была не робкого десятка. Ее глаза сузились, и если бы он не слышал, как пульсирует кровь под ее кожей, то решил бы, что она раздосадована, а не напугана. Хорошо. Эта женщина заслужила хорошую встряску, раз уж вздумала его шантажировать.