Более века службы вампиру превратили секс в утомительную обязанность. Еда стала лишь бледной тенью самой себя — в те дни, когда он не давился разлагающимися крысами. Транс был отравлен кошмарами, а роскоши забыться с помощью наркотиков он, разумеется, был лишен. Кровь оставалась единственным, что приносило ему истинное наслаждение, и Касадор знал это слишком хорошо, отказывая в ней по собственной прихоти.

Но Касадор не знал об этом. Одно-единственное чувственное удовольствие все еще принадлежало Астариону: шелк по-прежнему оставался прохладным шепотом, а бархат — теплым скольжением по кончикам пальцев. Это единственное оставалось незапятнанным… до тех пор, пока старик не узнает.

Вот почему комнаты Астариона были такими спартанскими. Даже бархатные портьеры были точно такими же, как и во всем дворце. Он тщательно следил за тем, чтобы даже не притрагиваться к ним в присутствии Касадора.

Иногда, когда ему разрешали охотиться, а старик был занят мучением кого-то другого, он тайком выносил одежду в свертке и переодевался за пределами дворца. Это заставляло его — пусть и ненадолго — снова почувствовать себя собой. Он выбрал эти вещи сам, и Касадор никогда к ним не прикасался.

Он знал, с жестокой уверенностью знал, что если вампир когда-нибудь прознает об этом, его последнюю радость отнимут. Старик задушит его шелком или замурует в склепе, завернутым в бархат, на десятидневку, на месяц или на год — до тех пор, пока само прикосновение ткани не превратится в ужас, преследующий его в кошмарах.

Поэтому он был осторожен, чтобы никогда не выдать свой секрет, а поскольку Касадор искал роскоши лишь как атрибута богатства, а не из внутренней потребности, вампира это не заботило, и он даже ничего не замечал.

***

Одним из многих нововведений Леди Сильверимуна стало учреждение деревенских школ по всему региону. До этого обучение Астариона проходило кое-как под началом сварливого старого друида, который заявлялся примерно на десятидневку, обычно прибывая в облике быка, груженного корзинами с книгами, грифельными досками и мелом. Астарион научился читать, писать и выполнять простейшие вычисления, но без особого энтузиазма. Вполне возможно, он выучился счету лишь для того, чтобы иметь возможность сосчитать количество бородавок и родинок, которые, словно грибы, усеивали кожу старого друида.

А потом открылась школа. Учительницей стала очаровательная молодая человеческая женщина, которая всегда пахла лавандой и улыбалась, словно утреннее солнце. Астарион, которому только-только исполнилось восемь, был немедленно и глубоко сражен, и в стремлении порадовать объект своей симпатии вознес себя к новым вершинам прилежания. Он даже не пытался искать лазейки в правилах, которые она устанавливала, что для Астариона было признанием в преданности, сродни убийству драконов.

— А теперь, класс, напишите мне сочинение, — сказала она однажды. — Расскажите мне, кем вы хотите стать, когда вырастете, и почему. В нем должно быть не меньше шести строк.

Его одноклассники застонали. Шесть строк? Это же немыслимая длина — наверняка больше, чем в большинстве магических фолиантов! Но Астарион был не единственным, кого очаровала учительница, так что единственная классная комната вскоре наполнилась скрипом мела по грифельным доскам и бормотанием учеников, предающихся древнейшей практике раздувания предложений лишним словоблудием.

Тем временем Астарион смотрел на пустую доску; в его голове вихрем кружились шелк, бархат, южные города и аромат лаванды, и он думал, что шести строк будет чертовски мало, чтобы все это описать.

***

Астариону было двенадцать, когда прибыла посланница.

Она была высокой, гибкой и принадлежала к человеческой расе. Облачена в кожу, на которой были сделаны искусные разрезы в форме ромбов и полумесяцев, обнажающие яркую фиолетовую замшу. У нее были темные вьющиеся волосы и кожа цвета дубовой коры. Астарион, прятавшийся за каменной стеной, ведущей к дому, наблюдал, как она, брезгливо поджав губы, сбивает пыль с сапог. Затем она одернула одежду, достала из сумки конверт и постучала в дверь.

Ей открыла его мать. Астарион услышал ее сдавленный вздох испуга, а в следующее мгновение из дверного проема стрелой вылетела ласточка, оставив посланницу стоять на крыльце перед распахнутой настежь дверью. Он проводил взглядом дикий облик матери, стремительно пересекающий небо, а затем выскользнул из-за стены и приблизился к посланнице.

— Вы из Сильверимуна? — спросил он; это было самое величественное место, которое он мог себе представить. Женщина обернулась, вскинув брови. Ее глаза были золотисто-карими, на тон светлее кожи, и в них таилось затаенное веселье.