Сейчас эта красота коснется своим крылом-лепестком корабля, и планов мне больше строить не придется. Черное марево приближается, и тогда я поднимаю руку и призываю ветер. Как в детстве, когда я еще верила в свою сказку. С двух сторон к черному цветку подкрадываются белые змеи, и начинают рвать его на части. Покрывало трепещет, выбрасывая все новые лепестки, но постепенно теряет силу, и как будто втягивается само в себя, пока не исчезает совсем. Ветер стихает, море успокаивается, и вновь раздаются крики, на этот раз ликующие.

— Ты видел, видел! Мы избежали бабочки! А я уже…

У меня кружится голова. Наверное, я бы упала, если бы меня не подхватил Дэгу, приближения которого я не заметила. Он крепко придерживает меня за плечи, долго всматривается в мое лицо, а потом переводит взгляд ниже, где сквозь ткань платья проступает переливчатое сияние амулета, и я только сейчас понимаю, что холод, пронизывающий меня до костей, исходит от украшения.

— Я не знаю, как ты это сделала, но — спасибо! Черная бабочка — последнее зрелище, которое человек видит в своей жизни, от нее еще никто не уходил живым!

— Что это было?

— Одно из темных порождений воздушной стихии. Если от остальных нам достаются временами обычные беды: наводнения или пожары, то воздух наполнен подобными ужасами. Не знаю уж, что они из себя представляют: духи ли это или просто природные явления.

— И они тоже появились после третьей луны? Когда исчезли Смотрители?

— Да.

Дэгу еще раз сжимает мои плечи, а потом поправляет шарф так, чтобы он закрывал свет амулета.

— Не показывай это никому, — тихо говорит он. — Кажется, теперь я понимаю, почему князь Сивинд требует доставлять всех прибывших к себе. Все это время он ждет. Ждет того, кто сможет одолеть ветер…

Вечером матросы, за исключением вахтенных, устраивают пирушку. Тем, кто только что видел свою смерть, жизнь кажется еще краше, и всю ночь на палубе не смолкают веселые песни и разговоры. Мне тоже вместе с ужином приносят вина, но пить его я не решаюсь. Я не из тех, для кого вино является спасительным средством от любых невзгод, будь то сердечная рана или желание забыть об увиденном ужасе.

Амулет давно перестал холодить кожу, сияние померкло, а я все думаю. Что же я сделала, и я ли? Не могу закрыть глаза, тогда сразу снова распускается черный цветок, или бабочка, как его называют. Во мне пробуждается что-то странное, пока это лишь легкое покалывание на кончиках пальцев или замирание в груди, как бывает, когда сильно раскачиваешься на качелях. Но я чувствую, что это нечто набирает силу. Я пробудила в себе что-то, когда бездумно защищалась от неминуемой гибели. И сегодня мне страшно, как никогда, потому что самый сильный страх — перед неизвестностью.

Заснуть мне так и не удается, и не пьяные вопли матросов тому виной. Я чувствую, что во сне я не справлюсь с тем, чему открыла двери. Не будет больше упоения полетом, будет битва, к которой я не готова. Так что утро я встречаю с облегчением: под ярким солнечным светом ночные кошмары рассеиваются и теряют свою власть над измученным воображением.

Я замечаю, что, стоит мне выйти на палубу, как неподалеку оказывается Дэгу. Не приближается, чтобы не дать мне возможность завести беседу, но перемещается так, что я все время оказываюсь в поле его зрения. За кого он беспокоится: за меня или за людей, рядом с которыми я оказалась? А вдруг я вздумаю сейчас поднять руку и наслать на корабль бурю? Глупо, конечно, но ощущать себя ходячей опасностью — ощущение малоприятное.

Но день проходит тихо. Море, задобренное вином, послушно расступается под острым килем, а попутный ветер туго надувает паруса. За ужином я даже решаюсь выпить вина, которое вновь красуется на подносе, и легкий хмель позволяет мне уснуть. Но вновь слышны крики, и я опять, не сообразив, вскакиваю и выпадаю из гамака, пребольно ударившись коленями об пол. Неужели?!

Нет, на этот раз иномирье решило испытать мое хладнокровие иным способом: на палубу выкатывают пушки, которых я и не замечала, матросы разбирают сабли (или мечи?), а на горизонте мчится нам наперерез корабль с черными парусами. Ну что, Селина, не только здешние жители — мастера воплощать свои видения? Ты ведь думала про пиратов, на, получай! Дэгу вновь вырастает рядом, впихивает меня обратно в каюту и кричит:

— Сиди здесь и носа не высовывай, понятно? Селина, ты поняла меня?

Я киваю, а он добавляет:

— И не вздумай, как вчера, слышишь… Иначе всем нам тут не сдобровать.

— На нас напали? Кто это? Что теперь будет?

— Отобьемся, не впервой, — роняет он, треплет меня по щеке и еще раз говорит:

— Не смей выходить на палубу!

Легко сказать! Однажды я ночевала у Иви, своей приятельницы по колледжу. Она тогда разводилась с мужем и остро нуждалась в поддержке. И вот в разгар вечера поддержки (ведерко шоколадного мороженого, мелодрама и десятки промокших носовых платков) ввалился ее муж. Меня оставили в гостиной, а на кухне за стеной разгорелся скандал. Сначала они просто орали друг на друга, потом начали бить посуду и хлопать шкафами. В общем, страсти разгорелись нешуточные. А мне Иви велела — не выходи! Я, конечно, не выдержала и появилась аккурат в момент, когда Джо уже держал в руках кухонный нож. Мое появление его отрезвило и, бормоча проклятия, он ретировался, удержавшись в шаге от кровавой трагедии.

Вот и сейчас: я слышу крики, шум, возню, вижу в иллюминатор зловещие отблески, чувствую, как содрогается палуба от пушечных залпов, вот только теперь там, за дверью, не пьяный Джо, а сотни головорезов. Каюта изнутри запирается на хлипкую задвижку, и даже мне понятно, что достаточно одного удара ногой, и она разлетится в щепки. В комнате не находится ничего, что может мало-мальски сойти за средство самообороны — только поднос с остатками ужина. Не вилкой же мне в глаз пирату тыкать, в самом-то деле. Идея-то неплоха, но я понимаю, что мне на подобное действие не хватит решимости.