— Хватит хмуриться, — говорю я. — Он едва до меня дотронулся.

— Он тебя порезал.

— Совсем чуть-чуть.

Он поднимает на меня свой фирменный хмурый взгляд.

И неважно, что он вырезал сердце моему несостоявшемуся убийце. Часть его все еще там, в лесу, где я чуть не погибла. Учитывая, что я оставила там изрядную долю своей гордости, я его понимаю.

Моя одежда испачкана листьями, засохшей кровью, ткань в пятнах от ледяной магии Стефана и восстановлению не подлежит. Кажется, Инквизитор даже не отвлекается на тонкую сорочку, в которую я переоделась, как только мы остались одни. Обычно ее прозрачность его весьма вдохновляет. Но сейчас он не сказал ни единой пошлости. На самом деле, он так старательно приличный, что мне даже немного обидно.

Он полощет тряпку в тазу и начинает методично подниматься по моему предплечью, изучая на свету каждую рану, прежде чем очистить ее. Я лишь слегка потрепана. Тонкая царапина там, где меня зацепила ежевика. Небольшой синяк на внутренней стороне локтя, где сомкнулась хватка стражника. Красный след на горле, о котором я отказываюсь думать.

Ощущение заморозки от руки Стефана прошло. Почти. Осталось только легкое ощущение холода.

— Подними подбородок.

Я повинуюсь, но когда теплая влажная ткань касается следа на моем горле, на глаза наворачиваются слезы. Я держу их открытыми, уставившись в потолок в надежде, что он не заметит. И честно говоря, эта боль — ничто по сравнению со страхом, который снова медленно прокрадывается в мои мысли.

— Сегодня ночью я почувствовала что-то… что-то темное, — шепчу я. — Кажется, это была магия.

Какое-то время он молчит, выжимая тряпку. Когда, наконец, он зачерпывает пальцами мазь и начинает втирать ее в рану, его прикосновения настолько нежные, что я их почти не чувствую.

— Я сообщил королеве, что ты ранена, и мы нанесем ей визит, когда тебе станет лучше, — говорит он наконец, меняя тему.

И кто теперь избегает разговора о моей судьбе?

Я закатываю глаза.

— Что они сделают, когда я обрету свою магию?

Он качает головой и снова берется за мазь.

— Нихуя они не сделают.

— Но я из ордена Равенелла. Хоть ты — то меня не боишься?

Ему должно быть страшно. Он делит со мной постель.

Инквизитор берет меня за руку и сжимает ее.

— Только не тебя. Никогда, — говорит он так, словно чувствует, что именно на этот вопрос мне действительно нужен ответ. — А покровитель Велезонта боится твоих сил только потому, что не может тебя контролировать.

Власть ненавидит то, что не может контролировать.

Воспоминание всплывает в памяти. Эдриан говорил это раньше, но это остается правдой и сейчас.

— Но, Арден, ты всегда знала, кто ты такая. С самой первой ночи нашей встречи. Никто никогда не мог тебя контролировать, — напоминает он. — Магия уж точно не сможет.

Эти слова исцеляют то, до чего мазь добраться не в силах.

— Замораживать людей — тупая сила, — бормочу я, пытаясь разрядить обстановку. — Я просто оттаю.

— Только не в том случае, если бы он держал тебя на месте достаточно долго, чтобы получить желаемое. — Он тяжело вздыхает.

Мое сердце.

Инквизитор не торопится, обрабатывая мои раны. Наконец он отставляет мазь и берет мою руку. Переворачивает ее, проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья, там, где рудимент оставил бледный синеватый синяк.

— Скажи мне, если рука начнет неметь, — произносит он.

— Скажу.

Я никогда не видела его таким потерянным, даже немного напуганным. Даже после той ночи в доках он оставался спокоен.

— Я серьезно, Арден.

Я свободной рукой черчу крест на сердце.

— Обещаю.

Он отпускает мою руку и закручивает крышку на банке.

— Ты неплохо со всем этим справляешься, — осторожно замечает он.

Я пожимаю плечами; у меня нет сил об этом говорить.

— Мне вообще не понравилась Лорел.

Теперь у меня есть повод ее ненавидеть.

— Завтра я предъявлю ей обвинения, — обещает он.

— А покровитель Велезонта?

— Мы заблокируем все потерны в Веннаро. Перекроем ему доступ. Но я не могу ничего с ним сделать. Он слишком умен, чтобы марать руки. — Он говорит это так, будто слова отдают гнилью.

Естественно, такие, как он, заставляют других делать за них всю грязную работу. А если те попадаются, они могут откупиться.

— Он ее защитит.

— Сомневаюсь, — к моему удивлению, отвечает Инквизитор. — Он не защищает своих людей. Он их использует.

Волчонок тихо посапывает во сне и переворачивается так, что его пузико смотрит вверх, а поджатые лапки подняты к потолку.

— Как мы его назовем? — спрашиваю я, отчаянно нуждаясь в том, чтобы отвлечься.

Инквизитор замирает.