Он моргает, глядя на стеклянную бутылочку. А затем срывается с места.

Но останавливается в нескольких шагах от нас и оглядывается.

— Инквизитор… Арден…

— Иди, — приказывает Инквизитор, снова протягивая ко мне руку.

Бродерик мчится в сторону усадьбы. Несколько секунд я провожаю его взглядом, прежде чем обмякнуть в руках Инквизитора.

— Постой. — Я в панике отстраняюсь. — Противоядие. Тебе оно тоже нужно.

Он фыркает.

— Я тоже почти ничего не ел. Я в порядке.

Он медленно осматривает меня — мою руку, распахнутый воротник на шее, засохшую кровь на руках. Затем его взгляд падает на стражника.

— Я должен, — тихо произносит он.

— Я знаю.

Он сжимает мою руку.

— Не смотри.

Я киваю.

Он подходит к телу потомка. Я опускаюсь рядом с матерью и ее щенком, не в силах смотреть на происходящее.

Щенок такой крошечный. Лапы кажутся для него слишком большими. Одно ушко свисает, почти закрывая бугорок рога перед ним. Он дрожит, и я прижимаю ладонь к его шее.

— Эй, малыш, — шепчу я.

Тяжесть опускается мне на плечо. Когти осцена нежно сжимают ткань, птица складывает крылья за спиной. Она склоняет голову к щенку.

— Да, — говорю я птице. — Я знаю. Он со мной.

Удовлетворенная, она с шумом взмахивает крыльями и перелетает на ближайшую ветку.

Я подсовываю руку под грудку щенка так медленно, как только могу, боясь напугать его. Он застывает, поэтому я говорю очень тихо:

— Все хорошо. Ты в безопасности.

Я поднимаю его.

Он почти ничего не весит.

Щенок утыкается мордочкой в сгиб моего локтя и начинает дрожать. Я прижимаю его к себе и встаю.

Когда я оборачиваюсь, Инквизитор как раз поднимается от тела стражника. Он без перчаток, серебряные рудименты на его коже переливаются светом. На его ладони виднеется влажная темнота, которую он еще не успел вытереть.

Он смотрит на щенка в моих руках.

— Арден…

Но это не подлежит обсуждению.

— Его мать спасла мне жизнь.

— Это рогатый волк.

— Его мать спасла мне жизнь, — повторяю я, и мой голос срывается. — Она умерла ради меня. Я не могу оставить его здесь. Не оставлю.

Инквизитор смотрит на меня. Потом на щенка. А затем его взгляд останавливается на волчице, лежащей в грязи так, словно она просто уснула.

Больше он не спорит.

— Идем, — говорит он. — Нам нужно проверить твою семью.

Он вытирает руку о плащ, затем начинает натягивать перчатки, но останавливается и смотрит на тыльную сторону ладони, прямо над костяшкой среднего пальца. Там появляется новая серебряная линия. Всего одна. Затем ее пересекает вторая, потом третья, каждая вырисовывает контур чего-то, что я пока не могу разобрать.

Он рывком натягивает перчатку. Наклонившись, подбирает мой меч.

— Пошли.

Щенок шевелится, прижимаясь к моим ребрам, и я шепчу ему:

— Тш-ш, малыш. Никто тебя не обидит. Теперь я твоя мама.

Он мгновенно успокаивается, устраиваясь поближе к моему сердцу.

Инквизитор не произносит ни слова. Умнеет с каждым днем.

Мы идем в тишине, пока не приближаемся к огням заставы.

Навстречу нам бегут новобранцы. Мы останавливаемся возле них только затем, чтобы Инквизитор направил их к телу в лесу. Затем идем дальше, к коттеджу, где мой брат как раз дает брату и сестре противоядие и объясняет, что его невеста оказалась наемной убийцей.

Все кончено.

На данный момент.

Я прижимаю щенка к груди; его шерстка мягко щекочет кожу.

— Я хочу поехать домой, — говорю я Инквизитору.

Он кивает. Не спрашивая, какой именно дом я имею в виду.

Он уже знает.

ГЛАВА 38

Щенок не шевелился целый час. С тех пор, как мы пронесли его через потерну в Мирадорес, покинув мою потрясенную семью.

Он наконец-то уснул, свернувшись тугим полумесяцем в ногах на кровати Инквизитора. Его нос спрятан под лапой, а крошечные костяные бугорки рожек на голове ловят свет лампы. Время от времени его лапа дергается.

Это самое умиротворяющее зрелище, что я видела за последние месяцы.

Леноре хватило одного взгляда на нас, когда мы вышли из потерны: волчонок у меня на руках и кровь на одежде Инквизитора. Не проронив не слова она просто пошла на кухню, поставила чайник, налила в блюдце сливок, поставила на пол и отправилась искать старые полотенца. Вернулась она уже с банкой мази, отмеченной печатью Леонтии, и невозмутимым лицом женщины, видавшей дерьмо и похуже.

Сейчас мы в моей комнате, рукава Инквизитора закатаны до локтей, волосы выбились из кожаного шнурка, а на его рубашке чужая кровь. Он выглядит так, будто его протащили через все семь кругов ада, но пялится на мое запястье так, словно оно нанесло ему личное оскорбление.