Незнакомец прибыл с противоположной океану стороны, от фермерского поселка, куда доходил раз в день электробус с космодрома Пока. Космодром этот только назывался космодромом, а на самом деле представлял собой огромное ровное поле с минимальной автоматикой для приема местных космолетов. Регулярного сообщения с космическими базами практически не было, рейсы были редки, и то лишь при стечении крайне необходимых для того обстоятельств. Основная масса желающих Перехода прибывала через центральный космопорт в глубине материка.

Так что и моя недавно упавшая звезда на поверку могла оказаться заурядным космическим челноком, нырнувшим к нам с орбитальной станции. Правда, непонятно, почему тогда их оказалось две и перемещались они столь быстро? Но стоило ли уточнять, отказываться от приятно волнующей иллюзии? Что могла дать подобная рациональность взамен желаемой веры в необъяснимость явления?

В силу ли описанной привлекательности нашего жилья или с подсказки кого-то из встретившихся ему местных, но незнакомец направился прямиком к аккуратному домику под красной черепичной крышей. Над широкой деревянной дверью аркой блестели огромные серебристые буквы, видимые издалека: «ЗВЕЗДНЫЙ ПРИЮТ». Матушка пожелала назвать так свое заведение в память о моем отце-астролетчике, видимо, втайне надеясь этим магическим словосочетанием заставить его вернуться и осесть здесь навсегда с нами. Увы, до сих пор это так и не сработало.

Незнакомец бодро вышагивал по дороге, вилявшей среди невысоких глинистых холмов, прикрытых лиловой травой и редкими всплесками кустов оранжевой магнолии. Длинные ноги его мерили пройденный путь, словно большой равномерно раздвигаемый циркуль. Он вполголоса напевал незнакомый и совсем не веселый мотивчик, а глаза его зорко смотрели по сторонам из-под полей низко надвинутой шляпы. Костюм его — кожаные джинсы и затертая до дыр на локтях пятнистая рыжеватая куртка, наподобие замши, — резко отличался от одеяния здешних уроженцев. Да и жарко ему, должно быть, в нем приходилось. Я возвращался домой вдоль берега после утреннего купания, и наши пути неизбежно пересеклись за полсотни шагов до дома.

— Привет! — сказал незнакомец, пытаясь, как показалось, придать сипловатому голосу побольше дружелюбия.

— Здрасьте, — заинтересованно ответил я, и мы оба остановились друг напротив друга.

Он помолчал, разглядывая меня, его губы растянулись в неудачном подобии улыбки.

— Ты здешний?

Смуглое лицо его, продубленное нездешними ветрами и опаленное жаром иных светил, свидетельствовало, что сам он не из мира сего, и имело какой-то неповторимый налет романтичной мужественности. Было видно, что он знает, как говорится, почем фунт лиха, и хотя сильного доверия его облик не вызывал, но и не возбуждал особой антипатии.

— Да, сударь, — подтвердил я его глубокие наблюдения и добавил, желая помочь матушке приобрести еще одного постояльца: — Изволите пожить здесь?

— Да уж, совершу вынужденную посадку. Что посоветуешь, дружок? Я слышал, здесь есть неплохое местечко у... — к моему приятному удивлению и гордости, он назвал имя моей матушки.

— Вывеска перед вами, сударь, вряд ли вы найдете на нашем берегу что-нибудь достойнее.

— А ты, видно, один из хозяев и есть?!

— Нет, то есть вам надо обратиться к моей матушке, — стушевался я, чем немало развеселил пришельца. В глазах его так и запрыгали бесовские искры смеха, хотя лицо оставалось серьезным.

— Что ж, я не против, веди, дружище.

Сразу как-то незаметно он покорил меня таким вот непринужденным обращением. Весь багаж незнакомца составляла сумка на плече из серебристого жаропрочного материала. После короткого знакомства с непривычно оживившейся матушкой он стал нашим полноправным жильцом.

Между завтраком и обедом и позже до ужина он часами бродил по побережью, с любопытством заглядывал во множество имевшихся там пещерок, обследовал, но не разорял птичьи гнезда. А то просто сидел на краю обрыва и задумчиво наблюдал желтую поверхность океана, вспениваемую бурунами набегавших волн. Странно, но он непостижимым образом облюбовал себе те же места, где нравилось задерживаться и мне.

На второй или третий день мы разговорились под крик парящих над обрывом псевдочаек и доносившийся снизу мерный шум прибоя. В этот раз я тихо приблизился к нему сзади, он не пошевелился, и в голове у меня вдруг внезапно пронеслась нелепая шальная мысль: а не скинуть ли его вниз, кто докажет, что он не сам сверете-нился? Но я тут же прогнал ее и, хотя твердо знал, что никогда не совершил бы такой подлый и ничем не объяснимый поступок в действительности, стало на какое-то время стыдно, я удивился — что это еще за хулиганские побуждения? Не было подобного раньше. Словно кто-то со стороны насильно подсунул мне эту идиотскую идею. Вероятно, видимая беззащитность его фигуры на самом краю обрыва у границы тверди берега и начинающегося простора океана затронули в моем сознании какой-то глубоко скрытый пласт атавистических побуждений. Но он не был таким уж беззащитным, его жилистая фигура напоминала скорее жесткую пружину, готовую распрямиться, чем расслабленную мягкость мечтателя не от мира сего. И он чувствовал мое приближение.

«Странно», — протянул он, не оборачиваясь.

Мне показалось, что это не было произнесено вслух, — так же пронзительно кричали псевдочайки рядом с нами, шумели волны внизу, и порывы ветра пытались высвистывать нечто разбойничье. Почему-то я безо всяких сомнений принял как данное, что его голос прозвучал непосредственно во мне.

«Да, ты прав, ты можешь слышать мои мысли, — подтвердил он с грустью. — Все здесь мне кажется странным, прежде всего своим цветом. Я никак не могу перестать относиться к окружающему по меркам других миров. Но здесь чертовски красиво, редко где еще найдешь такую дикую естественную красоту. Разве что в регенерированных заповедниках, но все равно там чувствуется какой-то обман, искусственный перебор, все воссоздано по продуманному плану для чего-то определенного. А здесь это просто так, от Создателя, не знаю уж, кто постарался — Бог или всемогущая мать-Природа. Ты чувствуешь эту красоту, и поэтому мы можем общаться с тобой непосредственно на уровне сознания».