Когда лезвие бьет ее в грудь, ее глаза расширяются, а затем Кассиэль толкает ее вперед.

Прямо мне в руки.

Она обмякает, когда я ловлю ее.

Ее голова откидывается назад, тело отказывает. Ее взгляд беспорядочно мечется, секунду ищет что-то и находит меня. Она улыбается, всего миг, а затем свет в ее глазах… гаснет.

И мой мир рушится.

Я последую за тобой.

Я чувствую, как это происходит. Что бы это ни было — то, что привязывает меня к этому телу, разрывается напополам и устремляется за ней.

Я нагибаюсь над ней, колени подкашиваются и с размаху бьются о камень. Я прижимаю ее к груди, словно могу силой втолкнуть душу обратно в тело. Рукоять кинжала впивается мне в ребра.

Я прижимаюсь губами к ее лбу. У ее кожи соленый вкус и она все еще скользкая после боя. Она не сдавалась ни на мгновение.

Я не могу подвести ее сейчас.

Я закрываю глаза. Позволяю себе запомнить тепло ее кожи.

Один последний поцелуй.

Одна последняя клятва.

Затем я опускаю ее на камень и встаю.

Внизу море бурно, с грохотом, бьется о скалы. Снова и снова. Словно оно тоже не знает, как остановиться. Где-то позади меня Герой издает низкое рычание.

За спиной моего брата находятся каменные перила балкона. Те самые, через которые он упал в ту ночь, когда я все потерял. Кассиэль ухмыляется:

— Скучал по мне?

Я рассматриваю его так, как будто он уже мертв.

Только эхо ее незаконченных слов в ушах и невыносимая тишина там, где должно биться ее сердце.

Улыбка Кассиэля становится хищной. Он думает, что я сломлен.

Не отводя взгляда от него взгляда, я обнажаю меч, и по краям моего зрения проступает нечто древнее, голодное. Если эта сила вырвется на свободу, ничто не сможет остановить ее, ни милосердие, ни справедливость, ни разум. Ни даже любовь. Она поглотит на своем пути все, как уничтожает все, чего касается, падающая звезда, превращая это в ослепительную пустоту.

И на минуту я позволяю ей взять контроль.

— Вот оно, — он склоняет голову, наблюдая за мной, как за раненым зверем. — На минуту мне показалось, что я ошибся. Что мой друг в ту ночь не довел дело до конца. Ты устроил восхитительный спектакль, притворяясь смертным. С другой стороны, ты всегда умел искусно все скрывать, Инквизитор. Мне было интересно, пробудился ли ты уже, но, пока я не вернулся домой, я не мог быть уверен… Разве ты не рад меня видеть?

Он говорит со мной так, будто мы все еще братья. Того, кем я был раньше, больше нет. Он убит вместе с ней.

Я поднимаю меч.

— Давай, блядь, устроим праздник.

Я бросаюсь на него. Наши клинки сшибаются с хрустом, похожим на треск ломающейся кости; по руке вибрацией бьет отдача. Изворачиваясь, Кассиэль возвращает равновесие, но я уже снова замахиваюсь. Сила просачивается в каждый удар. Но я подчиняю ее, держу на коротком поводке. Я не сдамся. Я не стану таким, как он.

Я не выберу легкий путь.

Но я не останавливаюсь.

Удар. Еще длин. И еще.

До тех пор, пока время не замедляется. Пока я не перестаю видеть своего брата.

Только ее — тяжело падающую мне в руки.

— Мне нужен был сосуд, — кряхтит Кассиэль, вкладывая в отражение моего удара весь свой вес. — Надеюсь, без обид.

Его меч касается моей щеки, рассекая кожу.

— Ты убил ее, — рычу я, не чувствуя пореза. — Я прикончу тебя нахуй.

Кассиэль разминает плечи, словно мы все еще дети, играющие в рыцарей.

— Привязанности — это обуза во время цикла. Я позаботился о том, чтобы у нас их не осталось. Не благодари.

Будто он оказал мне услугу.

И тут до меня доходит.

Он избавился от всех наших привязанностей, начиная с…

— В ту ночь. Ты убил их. — У меня перехватывает горло, слова дрожат на губах, а затем взрываются: — Всех до единого.

— Это долгая история, — он смеется.

Он, блядь, смеется.

— Я вырву твое сердце голыми руками, — и я не шучу.

— Цикл должен быть возобновлен, — говорит он, словно это все оправдывает. — Ты должен это чувствовать. Как и мы все.

Мне плевать на цикл. Или на то, кем нам предназначено стать, по его мнению. На моих пальцах еще не высохла ее кровь. Пусть лучше проповедует самим Звездам.

Я впечатываю его в перила, и камень за его плечом дает трещину. Наши клинки со скрежетом скрещиваются над головами.

— Почему ты так боишься? — цедит он сквозь зубы. Его свободная рука ложится мне на плечо.