Вопрос: Являются ли нравы городской структуры аморальными, постморальными или безнравственными?”

Такие заметки Джейсон записывает на диктофон, когда бы и где бы они ни пришли ему в голову. А эти именно мысли пришли к нему во время ночной блудной прогулки на 155-м этаже в Токио. Он лежал с молодой коренастой брюнеткой по имени Гретль, когда у него возник ряд идей. Несколько минут он ласкал её, и она, страстно задышав, прониклась желанием; таз её закачался вверх и вниз, глаза сузились и превратились в тёмные щёлочки.

“Извини, — сказал он тогда и потянулся за микрофоном через её бурно трепещущие груди. — Я должен кое-что записать”. Подключив микрофон к вводу квартирного инфотерминала, он нажал кнопку, включения устройства для записи в его исследовательском кабинете в Питтсбурге. Затем, быстро шевеля губами и хмурясь, стал наговаривать свои заметки.

Он часто ходит блудить, но только не в районе Шанхая. Джейсону хватает смелости дерзко пренебрегать традицией: во время своих ночных блужданий каждый должен оставаться вблизи своего дома. Никто не накажет его за такое чуждое условностей поведение, поскольку это всего лишь нарушение общепринятых обычаев, но не городских законов. Никто даже не осудит его открыто. Тем не менее это даёт ему лёгкое трепетное ощущение запретного. Свою привычку Джейсон оправдывает сам перед собой тем, что якобы для него предпочтительнее смешанное культурное обогащение, получаемое им от сношений с женщинами других районов. Втайне же он подозревает, что ему просто неловко спутываться со знакомой женщиной, например такой, как Мэймлон Клавер.

В свои блудные ночи он садится в лифт далеко в глубинах здания, чтобы попасть в такие города, как Питтсбург или Токио, в грязную Прагу или в неряшливый Рейкьявик. Он толкает чужие двери, не имеющие в соответствии с законом запоров, и ложится в постели незнакомых женщин, пахнущих кухней. По закону они обязаны отдаваться ему беспрекословно. “Я из Шанхая”, — говорит он им, и они — “О-оо!” — впадают в благоговение, а он набрасывается на них, как тигр, с пренебрежением, опьянённый своим статусом.

Грудастая Гретль терпеливо дожидается, когда он, Джейсон, закончит наконец свои занятия и снова приникнет к ней. Муж её, накачавшись какой-то местной алкогольной бурды или, возможно, даже наркотика, лежит на дальнем краю постели ничком, игнорируя жену и Джейсона. Большие тёмные глаза Гретль сияют от восторга. “Вы, шанхайские парни, умеете кружить головы”, — говорит она, и они стремительно отдаются друг другу в обоюдном неистовом порыве.

Домой на 761-й этаж он возвращается поздно. В тусклых коридорах мелькают призрачные тени — это другие жители Шанхая, возвращающиеся с блудных туров. Он входит в свою квартиру. У него 45 м2 жилого пространства, не слишком много для семерых: муж с женой и пятеро детей. Но Джейсон не жалуется. Слава богу, каждый берёт то, что ему дают, — у других и того меньше.

Микаэла спит или притворяется спящей. Это — длинноногая смуглая женщина двадцати трёх лет, всё ещё привлекательная, хотя на её лице начинают появляться морщинки — слишком много хмурится. Она лежит полураскрывшись, её длинные блестящие волосы беспорядочно разбросаны вокруг головы. Груди у неё малы, но совершенны; мимоходом Джейсон сравнивает их с выменем Гретль из Токио. Он женат на Микаэле уже девять лет. Когда-то он сильно любил её, пока не обнаружил на дне её души нерастворимый осадок мучительной сварливости.

Микаэла улыбается про себя и сонным движением отбрасывает волосы с лица. У неё вид женщины, которая только что получила предельно удовлетворяющее половое наслаждение.

Джейсон понятия не имеет, навещал ли её в его отсутствие какой-нибудь блудник, но он, разумеется, не имеет права спрашивать её об этом. (“Поискать доказательства? Пятна на постели? Следы на ляжках? Не будь варваром!”) Он знает: даже если к ней никто не приходил сегодня ночью, она постарается создать впечатление, что кто-то был, а если кто-либо приходил и дал ей только умеренное удовольствие, она, несмотря на это, будет улыбаться так, словно побывала в объятиях Зевса. Он знает повадки своей жены.

Дети выглядят умиротворёнными. Им от 2-х до 8 — и лет. Скоро они с Микаэлой обзаведутся ещё одним. Пять малышей — прекрасно для семьи, но Джейсон свои обязанности на алтаре жизни видит в творении жизни. Когда кто-то перестаёт расти, он начинает умирать; это суть человеческого существования, а также популяции городского гиганта, созвездия городов, континента и, наконец, мира. Бог есть жизнь, а жизнь есть Бог.

Он ложится рядом с женой и засыпает.

Ему снится, что Микаэлу приговорили к Спуску за антиобщественное поведение. Её бросают в Спуск. Мэймлон Клавер выражает ему своё соболезнование. “Бедный Джейсон”, — шепчет она. У неё прохладная белая кожа, тонкие черты лица; от неё исходит аромат мускуса; она полна самообладания. Ей ещё нет семнадцати лет, как же она может быть так недосягаемо совершенна? “Помоги мне избавиться от Сигмунда, и мы будем принадлежать друг другу”, — говорит она. Глаза у неё яркие, озорные, побуждающие его стать её избранником. “Джейсон… — шепчет она, — Джейсон, Джейсон, Джейсон…” В её голосе нежность, она ласкает его тело…

Весь в поту, дрожа от ужаса, Джейсон просыпается, едва не впав в непотребный экстаз. Он садится и прибегает к одному из способов покаяния за непристойные мысли.

“Боже мой! — думает он. — Боже мой, боже мой, боже мой! Я не хотел этого. Это всё моё подсознание. Моё чудовищное подсознание, освобождённое от оков”. Он заканчивает психологическое упражнение и ложится снова. На этот раз он видит безобидные сны.

Утром мальчики стремглав убегают в школу, а Джейсон готовится идти в свою лабораторию.