Вдруг Микаэла замечает:

— Разве это не знаменательно, что ты, когда идёшь на работу, спускаешься вниз, а Сигмунд Клавер подымается наверх в Луисвилл?

— Господи, что ты хочешь этим сказать?

— Я вижу в этом символическое значение.

— Символический мусор. Сигмунд — городской администратор, и он сидит там, где все администраторы. Я же — историк и спускаюсь к историкам. Ясно?

— Разве тебе не хотелось бы переехать в Луисвилл?

— Нет.

— Разве у тебя нет самолюбия?

— Разве нам плохо здесь? — спрашивает Джейсон, едва сдерживаясь.

— Почему Сигмунд сделал карьеру уже в 14 или 15 лет, а тебе уже 26, а ты всё ещё только многообещающий?

— Сигмунд честолюбив, — спокойно отвечает Джейсон, — а я нет. Возможно, это наследственное. Сигмунд выслуживается и выигрывает. Большинство же людей не таково. Выслуживание стерилизует, Микаэла. Выслуживание примитивно. Помилуй бог, что плохого в моей карьере? Что плохого в том, что живём в Шанхае?

— Одним этажом ниже, и мы жили бы в…

— В Чикаго. Могу я, наконец, идти?

Он покидает дом. Как знать, не должен ли он направить Микаэлу в офис утешителя для психопригонки к реальности. Уж очень тревожно опустился её порог “возражение — одобрение”, а уровень “надежды” беспокойно возрастает. Джейсон прекрасно отдаёт себе отчёт, что с такими симптомами следует бороться сразу, пока они не вышли из-под контроля и не привели к антиобщественному поведению и дематериализации в Спуске. Наверное, Микаэла нуждается в услугах нравственных инженеров. Но он отбрасывает мысль о вызове утешителя.

— Мне почему-то не нравится мысль о том, что кто-то станет копаться в психике моей жены, — ханжески произносит он, а насмешливый внутренний голос подсказывает ему, что он не принимает мер к Микаэле потому, что тайно желает видеть, как она станет настолько антиобщественной, что её вынуждены будут сбросить в Спуск.

Он входит в лифт и заказывает 185-й этаж. В Питтсбург. В состоянии невесомости он пролетает сквозь города, образующие монаду 116: Чикаго, Эдинбург, Найроби, Коломбо…

Сорок этажей составляют один город. Двадцать пять городов монады 116 заключают в себе последовательные слои громадного сверх города — башни из сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, самостоятельной единицы, заселённой более чем восемьюстами тысячами человеческих существ. В большинстве городов монады живёт от тридцати до сорока тысяч людей, но есть и исключения. Луисвилл — фешенебельное местопребывание городских администраторов — заселён редко; роскошь является компенсацией, предоставляемой администраторам за должностные тяготы. Рейкьявик, Варшава и Прага — три придонных города, где живёт обслуживающий персонал и простые разнорабочие, — перенаселены; теснота там считается выгодной. Всё продумано с учётом максимальной пользы.

Монада 116 выглядит примерно так: её центральный обслуживающий сердечник обеспечивает свет, свежий воздух, тепло, холод и т. п. Большая часть пищеприготовительных работ возложена на централизованные кухни. На глубине четырехсот метров под земной поверхностью находятся вспомогательные службы: мусорные прессы, фабрики для переработки отбросов, градирня, силовые генераторы и всё остальное, без чего невозможна жизнь монады. Пища — единственное, что поступает извне, из сельскохозяйственных общин, расположенных за пределами городской зоны. Здание, в котором живёт Джейсон, является одним из более чем пятидесяти идентичных сооружений, составляющих Чипиттское созвездие, население которой в этом, 2382-м году достигло 41 миллиона. В мире много таких городских объединений: Босваш, Сансан, Шанконг, Бокарак, Венбуд, а общая численность человеческого населения Земли перевалила за 75 миллиардов. Благодаря новой, вертикальной, компоновке городских жилых массивов остаётся вполне достаточно земли для удовлетворения потребности в продовольствии большого количества людей.

По мере того как лифт спускается вниз, Джейсон чувствует успокоительную надёжность здания вокруг него. Монада — его мир. Он никогда не бывал за её пределами. Да и зачем? Его семья, его друзья, вся его жизнь здесь, в городе. Его город располагает театрами, стадионами, школами, больницами, молитвенными домами. Его инфотерминал даёт ему доступ к любым произведениям искусства, которые считаются благотворными для человеческой психики. Насколько ему известно, никто не покидал здания, за исключением тех, кому по жребию выпало переселиться в новую, несколько месяцев назад открывшуюся монаду 158 и кто, конечно, никогда уже не вернётся обратно. Существует, правда, молва, что городские администраторы ездят по делам из здания в здание, но Джейсон далеко не уверен в том, что это действительно так, он не видит нужды в таких путешествиях. Разве не существует систем дальней связи, соединяющих монады и способных передать всю относящуюся к делу информацию?

Это великолепная система. Как историк, имеющий привилегию пользоваться записями домонадской эпохи, он лучше, чем другие, понимает, как она совершенна. Он представляет себе хаос, царящий в прошлом. Ужасающую свободу — отвратительную необходимость делать выбор. Небезопасность. Беспорядок. Отсутствие плана. Бесформенность содержания, смысла жизни.

Джейсон достигает 185-го этажа и проходит по сонным коридорам Питтсбурга в свой кабинет. Скромная комнатёнка, но он любит её. Блестящие стены, фреска над его столом. Необходимые “инфо” и экраны.

На столе лежат пять маленьких сверкающих кубиков, каждый из которых вмещает содержимое нескольких библиотек. Вот уже два года он работает с этими кубиками. Его тема — “Монада как социальная эволюция; характеристики нравов, определяемых общественной структурой”. Он пытается показать, что переход к го-надскому обществу вызвал фундаментальные преобразования человеческой психики. Во всяком случае, психики западного человека, который приобрёл азиатские черты характера, тогда как прежде агрессивные индивидуумы приспособились к требованиям новой среды. Заметён более мягкий, более покорный характер ответных реакций на события; отказ от старой экспансионистски-индивидуальной, как бы отмеченной территориальным честолюбием философии, от захватнического склада ума и инициаторства и переход к общественному экспансионизму, выражающемуся в методичном и неограниченном возрастании численности человеческой расы. В некотором смысле произошла определённо психическая эволюция — сдвиг к приятному, к жизни человеческого муравейника. Недовольные такой системой выродились поколения назад. А мы, те, кто избежал Спуска, приняли неумолимость системы. Да! Да!