Шрифт:
— Мальчик не уметь. Сила закрыт. И теперь ожить.
— Чтоб… — за спиной обнаружился мужчина в расшитом золотой нитью зеленом халате. Халат был коротким, по местной моде. Но впечатлил не он и не перстни, украшавшие пальцы мужчины, и даже не клинок в его руках, но огромный, едва ли не выше человека, кабан.
Ко всему покрытый чешуей.
Из пасти кабана выглядывали клыки, каждый, пожалуй, с руку человека будет. Ликий сглотнул. И человек обернулся.
— Не стоит переживать. Малыш мирный, если, конечно, я не прикажу, — человек придерживал кабана за клык, и почему-то это не внушало доверия. — И вообще, радуйся, что тебя мы нашли, а не Каэры… у их собачек разговор с чужаками короткий. Так, давай сюда своего пациента… сын хана, говоришь?
— Да. Любимый, — поспешил добавить Ликий.
Глядишь, и не тронут. Ценных заложников выкупают или обменивают. Ликий лишь надеялся, что хан согласится на такой обмен, что мальчик ему всё-таки нужен.
— А не похож он на любимого… ладно, пошли. Учти, кабаны бегают быстрее человека… да клади ты его на спину.
— Нет, — Ликий покачал головой. — Не тяжел. Я нести. Он… ученик.
— Ученик?
— По крови.
Мужчина хмыкнул и, склонив голову, поглядел так, по-новому.
— Очень интересно… ладно, на месте разберемся. А вы тут вообще как оказались?
— Грибы искать. Заблудиться.
Чушь, конечно.
Но… пока настоящий допрос не начался, сойдет.
— Грибы? Понимаю… места тут хорошие. Грибные. Сам вот люблю. Особенно трюфеля. Правда, пока ни одного не нашёл, но главное ведь не результат. Главное — процесс! Процесс — вот, что вдохновляет… Да не дергайся, не тронет он. И под ноги смотри. Может, всё-таки на Малыша?
— Я сам.
Возражать мужчина не стал. Поднялся на цыпочки, огляделся и, сунув два пальца в рот, свистнул. Причём получилось громко, заливисто. На свист его из ближайших кустов выскочила уже знакомая свинья, правда, камзол сменившая. Новый тоже был зеленым, но темнее. Впрочем, ткань столь же роскошная.
И шитье.
И берет имелся, правда, прикрывал другое ухо. А неприкрытое, загибаясь треугольником, падало свинье на глаз.
— Идите за ним, — ютландец указал на свина. — Тут недалеко… впрочем, думаю, вы знаете, куда идти. И поторопитесь, если не хотите попасть под спонтанный выброс темной энергии. Времени у нас не так, чтобы много.
Орик дышал.
Часто. Поверхностно. И с губ его стекали нити слюны, которую он не пытался сглатывать. Глаза все ещё были открыты, но тьмы в них становилось больше.
— Вы… помочь?
— Конечно, — кивнул ютландец, который шел следом, при этом не выпуская из рук свиного клыка. Вряд ли это имело смысл, потому что не в силах человеческих удержать подобную тварь. — Грибник не имеет морального права отказать в помощи другому грибнику!
Прозвучало издевательски.
Но мальчишка на руках наливался жаром. И Ликий кивнул. А потом сказал:
— Спасибо.
Орик горел.
Он знал, что рано или поздно умрет. Ещё в тот момент, когда божественная кровь, которую он пригубил из чаши, опалила рот, он понял, что не достоин великой чести. А значит умрёт.
Кровь и божественная сила опалили язык.
И нёбо.
И вся его суть воспротивилась принятию её. Она же ухнула внутрь, и жар побежал по кишкам, а потом рванул обратно. Орик пытался удержать, памятуя о наставлениях учителя, но не сумел. Кровь вырвалась изо рта грязным потоком, смешанным с желчью, а он слег в горячке.
И горел, горел… а потом дар запечатали. Сказали, что поможет, что удержит, что он должен быть благодарен за милосердие… а у него не получалось.
Теперь Орик тоже горел.
Сгорал, но никак не мог сгореть до конца. Внутри рвались божественные цепи, призванные сдержать проклятый дар его в узде. И черное солнце пылало всё ярче. А вокруг клубился туман.
— Какой забавный… — этот голос заставил пламя отступить. — А почему он такой?
— Какой?
Ещё одна женщина.
Откуда в лесу женщины?
Или не в лесу?
Что… где он? Орик хотел открыть глаза, спросить, но веки налились свинцовой тяжестью. А на грудь упало солнце. Зеленое.
И это солнце придавило другое, его собственное.
А потом разрослось и обняло. Оно было горячим, но… не злым? И пусть причиняло боль, однако эту боль Орик готов был терпеть.
— Не знаю. Неправильный! — первый голос был звонким.
— И чем он неправильный?
— Ну… говорю же, не пойму… там, внутри. Вот тут!
Палец — а теперь Орик чувствовал и его — ткнул под ребра, выдавив воздух. И тот вышел из груди с некрасивым звуком, за который тотчас стало стыдно. Пусть Орик и не знал, где находится, но понимал, что нельзя вести себя неподобающе.