Тут полагалась гроза. Брусилов всем телом, всеми сорока годами службы ждал грозы: вот сейчас хозяин потемнеет лицом, грохнет ладонью по столу, прикажет двинуть на Предел дивизии и вскрыть эту наглость, как консерву. Так реагировал бы любой владыка, какого Брусилов знал. Неповиновение — оскорбление, оскорбление смывают железом. Святая троица: гнев, танки, штурм.

Он даже заготовил ответ — что три дивизии поставит на Предел за две недели.

Воронов перелистнул схему и сказал:

— Восток подождёт.

Брусилов моргнул. Захаров рядом удержал лицо, но плечи у него дрогнули — он тоже ждал грозы и тоже не получил.

— Мой Лорд, при всём уважении… — начал Брусилов и осёкся, не зная, как возразить против такого спокойствия.

— Регион никуда не денется. — Воронов наконец поднял глаза. — Считай, он уже мой, просто пока не знает. Его судьба решается в других кабинетах, не трать на него мыслей. У меня для вас есть кое-что поинтереснее.

Брусилов промолчал, переваривая. За этим коротким «решается в других кабинетах» стояло что-то, чего генералу не показывали, и он впервые поймал себя на странном чувстве: не на обиде, что не посвящают, а на спокойствии. Раз Лорд сказал, что Восток уже его, — значит, так и есть. Лес тоже проглотил триста танков молча, без объявления.

— Слушаю, мой Лорд.

Воронов отодвинул голограмму.

— С сегодняшнего дня начинаете экстренную подготовку воздушно-десантных дивизий. Все четыре. Программу доучивания Фея сбросит в штаб к вечеру. Сроки сжатые — отсев не жалеть. Кто не тянет, в резерв без сантиментов.

Брусилов слушал, и где-то под рёбрами начало теплеть.

— Вооружение менять под ноль. Старьё на склады, дивизии насытить по высшему разряду: адаптивная броня, рельсовые комплексы, штурмовые платформы. «Центурионов» придать по две роты на дивизию, машины с последних линий, усиленная серия.

— «Центурионов» — десанту? — переспросил Захаров, и в голосе его прорезалось что-то жадное.

— Десанту.

Брусилов стоял молча, но внутри у него уже шла своя работа. Он складывал услышанное, как складывал всю жизнь, по-штабному, и сумма выходила одна. Экстренные сроки. Полная замена вооружения. Тяжёлые экзоскелеты — не пехоте поддержки, а воздушному десанту, силе прорыва, острию. Это не оборона. Обороне не нужна скорость и не нужен сброс с неба. Так готовят только одно — молниеносный удар. Далеко, быстро и всей мощью сразу.

Усталость, копившаяся в нём месяцами — бумаги, присяги, кадровые чистки, тоска штабной крысы, — слетела разом, будто кто-то содрал старую кожу. Он распрямился. Где-то в глубине, под сединой и больными коленями, шевельнулся молодой Брусилов — тот, что водил «Минотавров» в Разломы и жил ради этой вот секунды перед прыжком.

Краем глаза он видел Захарова. С тем творилось то же самое: десантник весь подобрался, как пёс на стойке, и в глазах зажёгся сухой жёлтый огонёк, какой Брусилов знал по другим войнам. По эту сторону фронта это означало, что кому-то очень скоро придётся плохо.

— Разрешите вопрос, мой Лорд. — Захаров честно старался согнать с лица улыбку, и честно проигрывал. — Экстренная подготовка — это сроки. Сроки — это цель. Нам нужна диспозиция. Куда сброс?

Воронов выдвинул ящик стола и достал кинжал.

Чёрный, изогнутый, с зелёной вязью рун по лезвию. Руны слабо светились. Он положил клинок на стол остриём к генералам.

— Полюбуйтесь. Прислали с курьером. — Воронов повернул кинжал, чтобы было видно обоим. — Шейх Аль-Рахим, южный Халифат. Клинок Кровного Долга — по тамошним обычаям официальное объявление вендетты. Шейх обещает вырезать мою семью. Передовую разведку его ассасинов Аудитор выловил в порту три дня назад.

Брусилов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

Не от вида кинжала — кинжалов он навидался. От наглости. Какой-то надушенный царёк с другого конца света грозит резнёй семье человека, который вытащил Брусилова из навоза, который поднял на ноги целую Столицу за одну ночь, который скормил лесу триста танков и даже не вспотел. Этот песчаный шейх не понимал, на что замахнулся, — а Брусилов понимал, и от этого непонимания врага его трясло.

— Щенок, — выдавил он. — Мой Лорд, да мы его в порошок…

Воронов поднял руку, и генерал умолк.

— Сам по себе жест меня не занимает. — Тон Лорда не изменился ни на йоту, и от этого ровного спокойствия Брусилову вдруг стало холоднее, чем от любого гнева. — Букашка из пустыни объявила мне войну. Прикажете оскорбиться? Я не оскорбляюсь на насекомых и на погоду. Я бы выловил его убийц, вернул по частям и забыл к ужину.

Он отложил кинжал.

— Но Фея покопалась в финансах его солнцеподобия. Суверенные фонды шейха — та самая чёрная дыра, куда десять лет утекали украденные имперские деньги. Львиная доля всего, что ваша бывшая элита вывезла из страны, лежит у него в банках. Триллионы. Деньги этой земли, на которые ей теперь отстраиваться.