Игорь отложил письмо и долго смотрел в стену.

Старика Воронова он помнил. Их поколение его помнило прекрасно — такое не забывается. Картёжник, дуэлянт, гроза чужих жён, человек, которого за полвека выставили из всех приличных домов Империи, причём из некоторых дважды. Клан Вороновых при нём докатился до положения провинциальной шутки. Когда старик исчез куда-то на Восток, высший свет вздохнул с облегчением.

И вот теперь этот человек сидел в центре новой администрации. Распоряжался приёмом, на который съедется вся страна. Внук-Демиург, отгородившийся от мира своими розами, доверил деду парадный фасад новой власти.

Игорь медленно допил остывший кофе.

Расклад вырисовывался ясный. К Дарине хода нет. К Воронову — тем более: с тем же успехом можно писать письма грозовому фронту. Новые функционеры Эдема, все эти инженеры и целители, разговаривают на языке пользы, которого Игорь не знал и выучить уже не успеет. Но дед — дед был из старого теста. Азарт, тщеславие, любовь к красивому жесту, слабость к лести и к хорошему коньяку. Этот язык Игорь Орлов знал прекрасно.

Риск, разумеется, был. Старик непредсказуем, как погода в горах, и вполне способен зачитать письмо Игоря вслух на Совете, для общего веселья. Но Игорь Орлов взвесил всё ещё раз и нашёл, что терять ему, в сущности, нечего. Хуже прошлогодней листвы статуса не бывает.

В дверях кабинета возникла жена — в халате.

— Ты что-то придумал, — сказала она.

— Придумал.

— Это опасно?

— Это унизительно. — Игорь усмехнулся, и усмешка вышла почти живой. — Мне предстоит льстить человеку, которого я давно выставил за порог. И благодарить судьбу, если он соизволит дочитать письмо до конца.

Жена подошла ближе и голос не дрогнул:

— Ради Дарины?

— Ради Дарины.

— Тогда пиши, — просто сказала она. — Гордость я оплачу. У меня её больше не осталось.

Игорь кивнул и подтянул к себе терминал связи. Чистый лист засветился в темноте кабинета, ожидая первых слов — самых дорогих слов в жизни человека, который никогда никого ни о чём не просил.

Время гордости прошло. Наступало время договариваться с самым непредсказуемым пенсионером Империи.

Брусилов не любил кабинет Лорда-Протектора и стыдился этой нелюбви.

Стыдился, потому что человеку, который вытащил его из навоза, полагалось доверять без оговорок, а кабинет всё равно вытягивал из старого генерала холодный пот. Дело было не в обстановке — обстановка как раз успокаивала: простой стол чёрного камня, две голограммы в воздухе, ни трона, ни стражи, ни золота. Дело было в хозяине. Брусилов сорок лет читал людей по лицам, по дыханию, по тому, как человек держит спину, — и об это лицо его чутьё ломалось, как нож о Стену. За столом сидел кто-то, кого нельзя было прочесть. Кто-то, кому ты неинтересен ровно до той секунды, пока не понадобишься.

Год назад этот кто-то скормил его триста танков лесу. Без злобы, без боя — лес просто проглотил стальную лавину, аккуратно вынул экипажи и пропустил внутрь живыми. Брусилов до сих пор помнил, как корни оплетали танковые ряды, которые он отправил на Стену, будто разворачивали подарок. А потом был плен, горячий душ, сытная еда — и должность «главнокомандующего сельскохозяйственного фронта». Полгода генерал, бивший армии, копал пруды для лосося под началом шеф-повара. И за эти полгода понял о новой власти больше, чем за всю войну против неё.

Понял главное: тут не врут и не воруют. Тут каждый росток получает ровно за то, что отдаёт. Поэтому, когда отгремела война и Воронову понадобились руки, чтобы привести в чувство имперскую армию, — Брусилов пошёл служить без раздумий. Не из страха. От усталости по делу, которое имеет смысл.

Сейчас он стоял навытяжку рядом с Захаровым и докладывал, а Лорд слушал вполуха, правя что-то в своей голограмме. Это Брусилова не задевало. Он уже выучил: Воронову можно докладывать хоть стихами, лишь бы по сути и без эпитетов.

— … основные силы под контролем, мой Лорд. — Захаров закончил сводку и щёлкнул каблуками. — Генштаб переформирован, округа присягнули. Сорок два человека из старого командования отстранены, девятнадцать под следствием. Очаги неповиновения остались — гарнизон в Белой Гавани, два полка на юго-западе. Изолированы, снабжение перекрыто. Прогноз: самороспуск в течение месяца.

Воронов кивнул, не отрываясь от схемы. Настал черёд Брусилова, и старый генерал внутренне подобрался, потому что нёс дёготь, а нести дёготь начальству он привык по старым правилам — а старые правила гласили, что гонца с дурной вестью бьют первым.

— Восточный Предел, мой Лорд, — начал он. — На бумаге благолепие: штабы присягнули, рапорты в срок, лояльность подтверждена. По факту — глухая стена. Моих офицеров связи принимают с оркестром, возят по гарнизонам, поят до изумления и не показывают ничего. Численность не сверить, склады не вскрыть. Капитан мой сунулся к рудникам без сопровождения — завернули на третьем посту. Вежливо. С корзиной грибов. — Он перевёл дух и добавил прямо: — Регион живёт сам по себе. Столицу терпит из приличия.