Шрифт:
Анна присела на свою койку, медленно обвела взглядом помещение. Небольшая комната. Десяток узких лежаков. В углу — деревянное ведро вместо отхожего места. Маленькое окошко с решёткой, сквозь которую пробивался тусклый свет угасающего дня.
«Очередная клетка», — с горькой усмешкой подумала она.
Глава 5
В свой новый «дом» они отправились морем — путь, о котором Анна прежде лишь читала.
Когда перед ней возник «Неудержимый», она невольно задержала дыхание. Корабль поражал: белоснежные паруса, словно крылья гигантской птицы, реяли над волнами, а резной борт, украшенный золотыми узорами, сиял под лучами солнца. Грозное имя контрастировало с почти неземной красотой судна — будто сама стихия покорилась его воле.
Анна никогда прежде не ступала на палубу корабля. Да, Иррилия раскинулась на берегу океана, её порты полнились торговыми судами, а флот бороздил дальние воды. Но столица лежала в глубине страны, и принцессе так и не довелось увидеть море во всей его необузданной мощи. Теперь же оно лежало перед ней — бескрайнее, переменчивое, то ласковое, то яростное.
Их доставили на борт утром следующего дня. Ближе к полудню прибыли господа, и «Неудержимый» плавно отошёл от причала. Паруса наполнились ветром, и корабль устремился вперёд, рассекая волны острым носом.
Для Анны трехнедельное плавание оказалось почти благом. Она любила стоять на палубе, вдыхая солоноватый воздух, и в тот миг забывала о своей участи. Но для одной из девушек море стало проклятием.
Шариза страдала от морской болезни. Её мутило с первых часов пути, и страдания не прекращались ни днём, ни ночью. Каюта, куда их заперли, превратилась в пытку: тесное помещение, где едва можно было развернуться, пропиталось кислым запахом рвоты. Одежда, волосы, даже воздух — всё несло отпечаток этой нескончаемой муки.
Спасением стали редкие выходы на палубу — милость, дарованная Ардэном Таджем. Тот самый стражник, что заступился за них перед господами, теперь время от времени выводил девушек наверх, позволяя глотнуть свежего ветра и увидеть небо — настоящее, бескрайнее, не ограниченное решёткой окна.
Анна изредка замечала Чоксо. Вакхалийца определили к матросам, нашли ему работу — то ли в трюме, то ли на реях. Он держался особняком, молчаливый и неприступный, как скала среди бушующих волн.
Постепенно она узнала имена тех, кто вёз их в Аркахаллу:
айшир Семель Хебби — седовласый старец, посол Повелителя, чья власть простиралась с самого юга материка;
айшир Ижон Хон — его верный помощник, с цепким взглядом и сдержанными манерами;
Махерин Пашид — переводчик, чьи слова, как мост, соединяли разные языки и культуры;
Ардэн Тадж — один из начальников столичной стражи, человек, чей короткий приказ порой значил больше, чем долгие речи господ.
В тесной каюте, пропитанной запахом страдания, Анна также постепенно знакомилась с двумя другими девушками, угодившими в тот же капкан судьбы.
Шариза — хрупкая, бледная, с глазами, полными невысказанной боли. Её семья пала жертвой долгов, и теперь она боролась не только с морской болезнью, но и с тенью отчаяния.
Малей — более стойкая, с живым умом и острым языком. Она пыталась разговорить Анну, строила предположения о том, что ждёт их в гареме Повелителя. Её вопросы звучали как удары молота по наковальне:
— Думаешь, нас заставят танцевать? Или петь? А может, научат каким-то особым искусствам? Говорят, в Аркахалле ценят не только красоту, но и ум…
Но Анна чаще всего отвечала молчанием. Апатия окутала её, словно плотный туман. Она смотрела в окно каюты, на мелькающие волны, и не чувствовала ничего — ни страха, ни надежды, ни даже любопытства.
И когда «Неудержимый» наконец вошёл в порт, когда донёсся гул голосов, скрип канатов и звон корабельных колоколов, Анна не испытала ни малейшего трепета.
Всё это было уже не её жизнью.
Это была чья-то другая история.
— Оденьте это. Теперь вы принадлежите гарему Повелителя. Но пока вы — ничьи. До тех пор, пока вас не выберет кто-то из мужчин, вы должны скрывать свои лица в многолюдных местах, — произнёс Махерин Пашид, когда «Неудержимый» наконец замер на якоре, покачиваясь в ритме приливных волн.
Одежда, которую им вручили, напоминала огромные простыни — тяжёлые, душные, словно сотканные из самого зноя. Тёмно-синие накидки с мелкой сеткой в районе глаз облепили тела, будто вторая кожа. Анна едва успела натянуть ткань, как по спине уже заструились первые капли пота. Материал лип к влажной коже, душил, превращая каждый вдох в борьбу.
Ещё два часа они провели в седле, пробираясь через столицу. Улицы пестрели красками, дома тянулись к небу, украшенные резными балконами и ажурными решётками. Но Анна не видела этой красоты. Она смотрела лишь на свои руки, лежащие на коленях, — бледные, дрожащие, словно чужие. Шум города — крики торговцев, стук копыт, смех прохожих — эхом отзывался в памяти, возвращая её на невольничий рынок. Там тоже было шумно. Там тоже были люди, но их взгляды резали, как ножи.